Дяди по материнской линии по фамилии Баррос — двенадцать эксцентричных братьев — вполне нормальные люди. Поженившись, некоторые из них с супругами и детьми остались в доме на улице Куэто. Среди них была и моя бабушка Исабель, выйдя замуж за дедушку Агустина. Супруги жили в курятнике чудаковатых родственников, а после смерти прадедов купили дом, в котором несколько лет растили и воспитывали четверых детей. Дед модернизировал жилище, но его жена по-прежнему страдала астмой из-за влажности помещений. К тому же в район подались бедняки, отчего «зажиточные люди» массово хлынули на восток города. Поддавшись социальному давлению, он построил современный дом в квартале Провиденсия, находившемся в те времена за стенами, но предполагалось, что в дальнейшем он будет процветать. Мужчина не прогадал — через несколько лет квартал Провиденсия стал самым элегантным жилым районом столицы, которая давно уже не такая, потому что склоны холмов заселял средний класс, а истинные богачи забрались на горный хребет, где гнездятся кондоры.))) На самом деле Провиденсия — это беспорядок транспорта, торговли, офисов и ресторанов, где в основном живут пожилые в старых многоквартирных домах, но в те времена район граничил с полями, где у состоятельных семей была сельская жизнь с чистым воздухом и летними водоёмами. Об этом доме я поговорю чуть дальше; а пока вернёмся к моей семье.
Чили — современная страна с пятнадцатью миллионами жителей, но с остатками племенного менталитета. Это практически не изменилось, несмотря на рост населения, особенно в провинциях, где каждая семья по-прежнему живёт своим кругом — большим или маленьким. Мы разделены на кланы, объединённые либо интересом, либо идеологией. Их члены похожи друг на друга, одинаково одеваются, думают и действуют как один. Они, конечно, защищают друг друга, отстраняясь от остальных. Например, клан фермеров (я имею в виду хозяев земли, а не скромных крестьян), врачи, политики (неважно какой партии), предприниматели, военные, дальнобойщики и, наконец, все остальные. Над кланами у нас стоит семья, нерушимая и святая, никто не пренебрегает своим долгом перед ней. Например, дядя Рамон обычно звонит мне по телефону в Калифорнию, где я живу, чтобы сообщить о смерти троюродного дяди, которого я не знала и который оставил дочь в сложной ситуации. Молодая девушка хочет изучать сестринское дело, но у неё нет средств это осуществить. Дяде Рамону, как самому старшему члену клана, полагается связаться с любым, у кого были кровные узы с покойным, от ближайших родственников до самых отдалённых, чтобы оплатить учёбу будущей медсестре. Отрицать это было бы подло, что помнило бы несколько поколений. Учитывая важность для нас значения семьи, я выбрала свою как главную нить настоящей книги, так что если я подробно остановлюсь на нескольких её членах — это естественно, поскольку есть причина, хотя подчас это только моё желание не утратить кровные узы, которые связывают меня и с землёй. На примере своих родственников я показываю определённые пороки и добродетели чилийского характера. В качестве научного метода это, возможно, и неприемлемо, но с точки зрения литературы у него есть некоторые выгоды.
Дед, происходивший из небольшой семьи, пострадавшей от преждевременной смерти отца, влюбился в девушку-красавицу по имени Роза Баррос, но она загадочно умерла перед свадьбой. От неё осталась лишь пара фотографий в коричневых тонах, со временем выцветших, на которых черты лица едва различимы. Годы спустя дедушка женился на Исабель, младшей сестре Розы. В Сантьяго тех времён принадлежащие одному социальному классу знали друг друга, так что браки, хотя и не устраивались как в Индии, тоже всегда были семейным делом. Деду казалось логичным, что его примет семья Баррос как жениха дочери — ведь не было причины поступить по-другому.
В молодости дед Августин был худым, с орлиным носом, торжественный и гордый. Он носил чёрный костюм, перешедший от покойного отца. Он принадлежал древней кастильско-баскской семье, но в отличие от своих родственников был бедным. О его родственниках говорить не стоит, за исключением дяди Хорхе — доброго парня и изящного, точно принц, с гарантированным блестящим будущим, охмурённым несколькими девушками на выданье. У него была слабость влюбиться в «посредственную» женщину, как в Чили называют самоотверженный класс ниже среднего. В другой стране, пожалуй, есть возможность влюбиться без трагедии, но в их окружении не обходится без остракизма. Она обожала дядю Хорхе пятьдесят лет, но носила изъеденную молью лисью накидку, красила волосы в морковный цвет, постоянно курила и пила пиво прямо из бутылки — исчерпывающие причины, по которым моя прабабка Эстер объявила ей войну и запретила своему сыну упоминать о девушке в её присутствии. Он молча подчинился, но на следующий день после смерти матери женился на своей возлюбленной, которая на ту пору стала зрелой женщиной с больными лёгкими, хотя и очаровательная. Они любили друг друга в нищете так, словно ничто и никогда их не разлучит. Через два дня после его сердечного приступа её нашли мёртвой в кровати, одетой в старый халат супруга.
Мне стоит сказать несколько слов о прабабке Эстер, поскольку я думаю, что её мощное влияние и есть объяснение кое-каких аспектов характера её детища и в некотором смысле она представляет собой непреклонную главу семьи, как это было и не изменилось по сей день. В нашей стране у фигуры матери мифологические пропорции, так что меня не удивляет покорное поведение дяди Хорхе. Мать-еврейка и итальянская мама — неопытные по сравнению с чилийскими матерями. Я только что случайно обнаружила, что супруг доньи Эстер ничего не соображал в бизнесе, он потерял землю и деньги, которые унаследовал; кажется, что кредиторами были его собственные братья. Увидев разрушение, он уехал в деревенский дом и разорвал себе грудь, выстрелив из ружья. Я скажу, что недавно узнала этот факт, поскольку семья скрывала его сотню лет, и об этом до сих пор упоминается исключительно шёпотом. На самоубийство смотрели как на особенно презренный грех, потому что тело нельзя было похоронить в освященной земле на католическом кладбище. Желая избежать позора, родственники одели труп в лёгкий пиджак и шляпу-цилиндр, усадили в конный экипаж и увезли в Сантьяго, где покойного погребли по-христиански благодаря народу и священнику, закрывшему на это глаза. Этот факт разделил семью на прямых потомков, уверенных в том, что связь с самоубийством — это клевета, и потомков братьев умершего, которые наконец получили его добро. В любом случае вдова впала в депрессию и оказалась в нищете. Когда-то она была весёлая и красивая женщина, мастерски играла на фортепиано, но со смертью мужа оделась в строгий траур, закрыла инструмент на ключ и с этого дня и впредь выходила из дома только в церковь на ежедневную службу. Со временем артрит и полнота превратили её в чудовищную статую, запертую в четырёх стенах. Раз в неделю приходил настоятель и причащал её на дому. Мрачная вдова внушала своим детям мысль, что весь мир — сплошная долина слёз, и мы здесь только для того, чтобы страдать. Прикованная к инвалидному креслу, она осуждала чужие жизни; ничто не ускользало от её соколиных глаз и пророческих речей. Для съёмок фильма «Дом духов» из Англии в студию в Копенгагене пришлось переехать одной крупногабаритной, точно кит, актрисе, подходящей на эту роль, для чего в самолёте арендовали несколько сидений, на которых расположилась невообразимая тучная плоть. Она появляется на экране едва ли миг, хотя это производит незабываемое впечатление.
(((В отличие от доньи Эстер и её детей, людей торжественных и серьёзных, дяди по материнской линии — все как один весёлые, жизнерадостные, расточительные, с умом ставили на лошадей, музицировали и танцевали польку. (Что касается танцев, чилийцам они мало свойственны, поскольку, как правило, наш народ лишён чувства ритма. Величайшее открытие, которое я сделала в Венесуэле, переехав туда жить в 1975 году, — это терапевтическая сила танца. Стоит трём венесуэльцам собраться вместе — барабанщику или гитаристу и двум танцующим — и сопротивляться действию уже бесполезно. Наши же праздники скорее напоминают похороны: мужчины, сидя по углам, разговаривают о делах, а женщины скучают. Танцует лишь молодёжь, которая не в силах устоять перед североамериканской музыкой. Заключив брак, они, как и родители, становятся торжественно-серьёзными.) В основе большинства анекдотов и персонажей моих книг — подлинная семья Баррос. Женщины — особы нежные, духовные и весёлые. Мужчины — люди высокие, красивые и чуть что готовы к кулачному бою. Они в каком-то смысле «воры-душители», как называют поклонников борделей, в которых далеко не один подхватили загадочную болезнь. Я думаю, культура публичных домов в Чили важна потому, что она вновь и вновь появляется в литературе, словно бы наши авторы — одержимые люди. Хотя я не слишком разбираюсь в этой теме, в своём первом романе я всё же создала образ проститутки с золотым сердцем — Трансито Сото.)))
