В нашем доме, как в любой чилийской семье, были животные. Собаки приобретались по-разному: переходили по наследству, их преподносили как подарок. Животных находили то здесь, то там искалеченными, но ещё живыми, или те просто следовали за ребёнком прямо от школы, а потом уже не было способа от них избавиться. Так было всегда и, надеюсь, что уже не изменится. Я не знаю ни одного нормального чилийца, который бы покупал собаку; единственные, кто так поступает, — фанаты Кеннел Клуб, но на самом деле никто не воспринимает их всерьёз. Большинство наших местных собак зовут Черныш, хотя они и другого цвета, а котов обобщённо называют Мисифу или Чучо. Тем не менее, в нашей семье питомцы получили традиционные библейские имена: Баррабaс, Саломея, Каин за исключением собаки сомнительного происхождения. Её звали Корья, потому что она появилась, когда началась эпидемия кори. В городах и деревнях моей страны бегают своры собак без хозяина, которые составляют не стаи голодающих и брошенных, как им подобные в других частях мира, а формируют организованные сообщества. Эти смирные, немного сонные, животные довольны своим социальным положением. Как-то я прочла исследование, автор которого утверждает, что если все существующие породы собак смешать в свободном порядке, то через несколько поколений появится единственный тип. Это будет сильное и хитрое животное, среднего размера — шерсть короткая и жёсткая, идеальная морда и своенравный хвост, иными словами, обычная чилийская дворняжка. Полагаю, мы до этого ещё дойдём. И также, когда все расы людей сплачиваются в одну, в результате получаются низкорослые люди неопределённого цвета. Как мы, чилийцы, — гибкие, устойчивые, смирившиеся с перипетиями жизни.
В те времена хлеб подвозили дважды в день в булочную на углу, откуда его завёрнутым в белую тряпку приносили домой. Запах хлеба только что из печи и ещё тёплого — пожалуй, самое стойкое воспоминание из детства. Молоко исключительно в виде пенистых сливок продавалось в розлив. Висящий на шее лошади колокольчик и наполнявший улицу аромат стойла объявляли о прибытии повозки молочника. Служащие выстраивались в очередь со своей тарой и покупали чашкой, которой молочник отмерял продукт, погружая свою волосатую руку до самого дна больших бидонов, вечно облепленных мухами. Иногда мы покупали на несколько литров больше, чтобы сделать бланманже — мягкое мороженое, — которое месяцами хранилось в холодном полумраке подвала дома, где держали и вино, разлитое по бутылкам. Начинали разводить костёр во внутреннем дворе на дровах и угле. Вверху на штативе висел обыденный чугунный горшок, куда кидали ингредиенты в пропорции одна чашка сахара на четыре чашки молока, для запаха добавляли две щепотки ванили и цедру лимона, и терпеливо кипятили часами, время от времени перемешивая содержимое огроменной деревянной ложкой. Мы, дети, смотрели издалека, ожидая окончания процесса и охлаждения мягкого мороженого, чтобы поскрести горшок. Нам не разрешали подходить ближе, и каждый раз только повторяли печальную историю сладкоежки, который упал прямо в горшок и, как нам объясняли, «растворился в кипящей сладости так, что даже не нашли его костей». Разлив пастеризованное молоко по бутылкам, домохозяйки надевали выходные платья и фотографировались рядом с выкрашенным в белый цвет грузовиком, которым заменили поломанную повозку, как в голливудских фильмах. Сегодня в продаже есть не только жирное молоко, обезжиренное и ароматизированное, но покупают и готовое бланманже; поскольку его уже никто не делает дома.
Летом по скромному кварталу проходили ребята с корзинками черники и мешками айвы, чтобы приготовить сладости. Появлялся и мускулистый Гервасио Лонкимай, который растягивал металлические пружины раскладушек и стирал шерсть из матрасов — маета, которая длилась три-четыре дня, потому что шерсть сохла на солнце, а затем непременно её расчёсывали вручную перед тем, как опять засунуть внутрь. О Гервасио Лонкимае шептались так, что будто его арестовывали за то, что он перерезал горло сопернику, — слух, наделивший его ореолом непререкаемого престижа. Служанки предлагали ему лимонад — утолить жажду, и полотенце — вытереть пот.
Шарманщик, всегда один и тот же, оббегал улицы до тех пор, пока мой дядя не купил у него инструмент. Он сам вместе с жалким попугаем выходил, играя лёгкую музыку и раздавая листочки на удачу, к ужасу моего деда и остальных членов семьи. Понимаю, что мой дядя таким способом стремился соблазнить двоюродную сестру, но план не принёс ожидаемого результата. Девушка быстро вышла замуж и уехала куда подальше. В конце концов дядя кому-то подарил музыкальный инструмент, а попугая оставил у себя. Птица оказалась вспыльчивой и, кому стоило отвлечься и приблизиться, того сильно клевала в палец, но моему деду попугай был рад, поскольку дед ругался как пират. Устрашающий попугай прожил с ним двадцать лет, и кто знает, сколько ещё жил до него. Это был пернатый Мафусаил. По кварталу проходили и цыганки, обманывая простаков путанным кастильским языком и глазами, перед которыми невозможно было устоять и которые видели весь мир. Они ходили вечно по двое или по трое, с полдюжиной замызганных малышей, висящих на юбках. Цыганки наводили на нас ужас. Поговаривали, мол, они воровали маленьких детей, запирали их в клетки, чтобы малыши выросли уродцами, которых затем как диковинку продавали в цирки. Они напускали сглаз, если им не подавали милостыню. Им приписывали волшебную силу: цыганки заставляли исчезать драгоценности, не притрагиваясь к ним, и напускать на людей вшей, бородавки, облысение. От цыганского влияния портились зубы. Так было во всём, но мы охотно подставляли ладони прочитать нашу судьбу. Мне всегда говорили одно и то же: усатый брюнет увезёт меня далеко. Поскольку я не помню ни одного возлюбленного с такой внешностью, полагаю, это относилось к моему отчиму, у которого как раз были тюленьи усы и который возил меня по многим странам в своих дипломатических поездках.
Очаровательный древний дом
Первое воспоминание о Чили — незнакомый мне дом. Он — прототип моего первого романа «Дом духов», в котором появляется в качестве особняка, приютившего племя семьи Труэба. Эти выдуманные люди своей тревожностью напоминают семью моей мамы; я бы не сообразила описать таких персонажей. Вдобавок, нет никакой необходимости, ведь с моей семьёй воображения и не требуется. На мысль о «большом доме на углу», который присутствует в книге, меня навела бывшая резиденция на улице Куэто, где родилась мама и которую не раз вспоминал дедушка — по-видимому, он сам жил в этом доме. В Сантьяго таких домов уже нет — их уничтожил прогресс и рост населения, но они до сих пор сохранились в провинциях. Я представляю его себе так: огромный и сонный, разрушающийся от жизнедеятельности членов семьи и временами неаккуратного использования, с высокими потолками и узкими окнами, с тремя внутренними дворами — в первом росли апельсины и жасмин, и пел фонтан; во втором был заросший сорняками огород, а в третьем царил вечный беспорядок из помывочных корыт, разных конур, курятников и захламлённых комнат для прислуги, напоминавших тюрьму в подземелье. Чтобы вечером отправиться в душ, выходили на экскурсию с лампой, борясь с потоками воздуха и паутиной, на скрип дерева и беготню мышей просто закрывали глаза. (((Жилище с входами с двух улиц было одноэтажным домом с мансардой, в котором сосредотачивалось племя прадедов, тётушек — старых дев, двоюродных братьев и сестёр, служанок, бедных родственников и гостей. Они поселились в нём навсегда, да так, что никто не осмеливался их выгонять, потому что в Чили на стороне «близких» стоит сам кодекс гостеприимства. Признаки сомнительной подлинности, конечно, были — моей семье их хватало всегда. Есть люди, утверждающие, что в тех стенах страдали души, но мой пожилой родственник как-то признался в том, что в детстве наряжался в потрёпанную военную форму и пугал тётю Купертину. Бедняжка старая дева никогда не сомневалась в том, что ночным гостем был сам дон Хосе Мигель Каррера, «отец народа», приходивший к ней просить денег на мессу за спасение своей воинской души.
