— Чёртов немец-часовщик, эмигрировавший в Соединённые Штаты, придумал это чудо в 1884 году, — закричал он мне в ухо. — Это называется линотип. Перед тем как составить текст, строчки укладывали вручную, буква за буквой.

— Почему, чёрт побери? — спросила я тоже криком.

— Потому что двенадцать лет назад мой отец придумал такую же машину, и она работала во внутреннем дворе, и на это всем было до лампы, — ответил он.

Типограф никогда не вернулся в Испанию, он остался управлять словесным аппаратом, женился, у него внезапно появились дети, он перешёл на растительную пищу и приютил несколько поколений уличных собак. Воспоминание о линотипе и любовь к запаху чернил и бумаги остались со мной навсегда.

В обществе, в котором я родилась, ещё с сороковых годов существовали непреодолимые границы между социальными классами. Эти границы, уже более размытые, есть и теперь; они вечные, как великая Китайская стена. Раньше было невозможно подняться по социальной лестнице, по которой чаще спускались вниз, и для этого порой было достаточно переехать в другой район или неудачно жениться, под чем подразумевались не злодей или бессердечная женщина, а представитель низшего социального класса. Деньги почти ничего не стоили. Как никто не переходил в класс ниже, беднея, так никто и не попадал в высший класс, накопив или заработав, в чём убедились арабы и евреи — разбогатев до максимума, их всё равно не принимали в исключительные круги «порядочных людей». Так назывались находящиеся на вершине социальной пирамиды (это воспринимается как должное, полагаю, что все остальные — «сброд»).

Иностранцы слабо понимают, каким образом работает наша шокирующая классовая система, потому что все средства массовой информации относятся к ним дружелюбно и любезно. Худшим эпитетом в адрес военных, пришедших к власти в семидесятые годы, было «гнилые бунтари». Мои тёти считали, что быть пиночетистом — самый китч. Так они говорили, придерживаясь классизма, а не стремясь покритиковать диктатуру, с которой были полностью согласны. В наши дни мало кто осмелится говорить на людях слово «гнилой», поскольку оно звучит крайне оскорбительно, хотя у большинства оно вертится на языке. Наше общество как слоёный пирог, в котором каждый человек занимает своё место в своём социальном классе, обусловленными фактом его рождения. Люди представлялись — а в высшем классе так и есть до сих пор — двумя фамилиями, чтобы утвердить свои личность и происхождение. У нас, чилийцев, намётанный глаз, и, к какому классу принадлежит человек, мы определяем по физическим данным, цвету кожи, манерности и особенно по тому, как он говорит. В других странах акцент меняется от места к месту, в Чили он различный в зависимости от социального слоя. Обычно мы сразу же догадываемся и о подклассе; подклассов у нас примерно тридцать, согласно разным уровням пошлости, карьеризма, китча, недавно приобретённых серебряных изделий и т. д. Например, принадлежность человека к тому или иному слою узнаётся по курорту, где он проводит лето.

Процесс автоматической классификации, которым занимаются чилийцы при знакомстве, называется «распределение» и приравнивается к собакам, когда они нюхают друг у друга под хвостом. С 1973 года, года военного переворота, который изменил многое в стране, понятие «распределение» несколько усложнилось. Теперь ещё приходится догадываться, настроен ли говорящий «за» или «против» диктатуры. На самом деле очень немногие её поддерживают, но в любом случае лучше выяснить политическую позицию каждого, перед тем как высказать жёсткое мнение. Подобное происходит среди чилийцев, которые живут за границей, и там риторический вопрос — всего один: когда покинешь страну. Если это было до 1973 года, значит, человек от «правых» и бежал от социализма Сальвадора Альенде; если случалось между 1973 и 1978 годами — это явно политический беженец. А вот после этой даты, возможно, и «экономический эмигрант» — к ним относят тех, кто уезжает за границу в поисках работы. И всё же, самое сложное — это определить положение людей, остающихся в Чили, частично от того, что они не привыкли высказывать своё мнение.

Смотрящие в море сирены

Вернувшегося соотечественника никто не спрашивает, ни где был, ни что видел; посещающего нашу страну иностранца мы сразу информируем о том, что наши женщины самые красивые в мире, наш флаг победил в загадочном международном конкурсе, и у нас идеальный климат. Посудите сами: флаг такой же, как у Техаса, а наиболее отличительная черта нашего климата такова: пока стоит засуха на севере, люди на юге точно страдают от наводнения. И когда я говорю о наводнении, то имею в виду библейский потоп, который приводит к появлению множества мёртвых, тысяч пострадавших и разрушенной экономике. Они нужны для того, чтобы разбудить взаимопомощь, которая при нормальных обстоятельствах обычно стопорится. Нам, чилийцам, нравится режим чрезвычайной ситуации. В Сантьяго температура хуже, чем в Мадриде, летом мы умираем от жары, а зимой — от холода, но ни у кого нет кондиционера или приличного отопления, потому что нам его не оплатить, и вдобавок мы вынуждены признать, что наш климат не так хорош, как говорят. Когда воздух становится чересчур приятным, это явный знак, мол, сейчас затрясёт. У нас насчитывается более шестисот вулканов, и в некоторых всё ещё тёплая лава с прошлых извержений. У других наших вулканов — поэтические имена на языке мапуче: Пирепилан, снежный демон, Петроуе, место туманов. (((Время от времени спящие гиганты, не просыпаясь, сотрясаются, протяжно ревя. Тогда кажется, что вот-вот наступит конец света. Специалисты по землетрясениям говорят, что рано или поздно страна Чили исчезнет, скрытая под лавой либо унесённая на дно моря бурной волной, которые обычно бушуют в Тихом океане. Я надеюсь, что факт всё же не обескуражит потенциальных туристов, потому что реализация подобного прямо во время их посещения нашей страны маловероятна.

Женскую красоту мы, пожалуй, рассмотрим отдельно. Это волнующий комплимент на национальном уровне. Правда в том, что за границей я никогда не слышала, насколько, оказывается, эффектны чилийки, как это утверждают мои любезные соотечественницы. Они не лучше венесуэлок, выигрывающих все международные конкурсы красоты, или бразильянок, хвалящихся на пляжах своими мулатскими формами — и это лишь парочка наших соперниц. Согласно популярной мифологии, с незапамятных времён моряки бежали с кораблей, соблазнённые длинноволосыми русалками, которые из моря тщательно осматривают наши пляжи. Грандиозная лесть наших мужчин настолько многообещающая, что ради неё мы, женщины, с лёгкостью простим им многие вещи. Как мужчинам в чём-то отказать, если мы для них прекрасные создания? Раз в этом есть доля правды, то притяжение, пожалуй, некая смесь силы и кокетства, и перед ней способны устоять немногие мужчины, о чём они сами говорят, хотя в моём случае не всё прямо так и есть. Мои друзья считают, что любовная игра взглядов, недомолвок, полного раскрепощения и последующего сдерживания — после этих штучек они неизменно влюбляются. Я полагаю, всё это придумали не в Чили, а позаимствовали в Андалусии.)))

Я несколько лет работала в женском журнале, через который проходят самые востребованные модели и кандидатки на конкурс Мисс Чили. Модели в основном настолько худосочные, что бóльшую часть времени оставались неподвижными, уперев взгляд в одну точку. Они напоминали черепах, чем очень к себе привлекали. Любой, проходящий перед ними мужчина представлял себе, что красотки смотрят на него с изумлением. Эти красавицы казались туристками; по их венам текла явно европейская кровь — высокие, стройные, светловолосые и светлокожие. Так, это не типичная чилийка, которую мы встречаем на улице, метиска, брюнетка и низкорослая. Признаю, что новое поколение — девушки более вытянутые. Современные молодые люди кажутся мне гигантами (я, естественно, всего лишь метр пятьдесят ростом…). Почти все женские персонажи моих романов списаны с чилиек, которых я хорошо знаю, потому что работала с ними и для них несколько лет. Более, нежели сеньориты из высшего класса с длинными ногами и светлыми прядями, меня впечатляют деревенские женщины, зрелые, сильные, труженицы и земные. В молодости такие — страстные возлюбленные, а после — опора своих семей, добрые матери и хорошие подруги мужчин, которые таких часто не заслуживают. Под их крыльями находят приют собственные и чужие дети, друзья, родственники и близкие. Они живут вечно усталые и в услужении у кого бы то ни было, всё всегда откладывая, последние из последних, работают без передышки и преждевременно стареют, но не утрачивают способности смеяться над самими собой, романтичности в желании другого спутника жизни и живущее в сердце пламя бунтарки. У большинства наших женщин призвание мученицы. Они первыми встают обслуживать семью и последними засыпают; они гордятся тем, что страдают и жертвуют собой. С каким удовольствием они вздыхают и плачут, рассказывая друг другу о провинностях мужа и детей!