Мигель нашёл работу в провинции страны, а я осталась в Каракасе с двумя детьми, ежедневно умоляющими меня вернуться в Чили к своим бабушкам, дедушкам, друзьям, школе — одним словом, ко всему родному. Разлука с мужем оказалась роковой. Полагаю, это и есть начало распада нашей пары. И мы не были исключением: большинство пар, уехавших из Чили, в конце концов, расстались.))) Вдали от своей земли и семьи пара оказывается обращённой только к себе, лицом к лицу, обнажённой и уязвимой, без знакомого давления, общественных подпорок и обыденности, которые поддерживают её среди своих. Обстоятельства не помогают: усталость, страх, неуверенность, нищета, неразбериха. Если помимо того они ещё и географически врозь, как случилось с нами, то прогноз удручающий. Если им очень повезёт и их отношения прочны, любовь не умрёт.
У меня не получилось наняться журналисткой. То, что я раньше делала в Чили, мало пригодилось, частично из-за того, что беженцы, как правило, преувеличивают свои полномочия и, в конце концов, им уже не особо верят. Были ложные доктора, едва окончившие среднюю школу, а также настоящие врачи, которые в итоге стали таксистами. Я не знаток человеческой души, и там, как и в остальной Латинской Америке, ничего не достигается без связей. Я вынуждено зарабатывала на жизнь, где придётся, но об этом лучше не упоминать. Я не понимала темперамент венесуэльцев, я путала их глубокое чувство равноправия с дурными манерами, их благородство с педантством, их эмоциональность с незрелостью. Я приехала из страны, где насилие узаконено, но меня шокировала скорость, с которой венесуэльцы теряли контроль и переходили к действиям. (Однажды в кино сеньора достала пистолет из сумочки, потому что я случайно села туда, куда она хотела сесть раньше.) Я не знала обычаев; не обращала внимания, например, на то, что здесь редко говорят слово «нет», поскольку считают его грубым, скорее, предпочитают говорить «вернёмся к этому завтра». Я отправилась искать работу, у меня любезно взяли интервью, предложили кофе и распрощались со мной крепким рукопожатием и словами «вернёмся к этому завтра». Я пришла на следующий день, и повторилось ровно то же самое, что не менялось до тех пор, пока я, наконец, не отчаялась. (((Я чувствовала, что моя жизнь пошла под откос; мне было тридцать пять лет, и я уверилась в том, что мне больше ничего не остаётся, кроме как стареть и умирать со скуки. Теперь, вспоминая те времена, я понимаю, мол, у меня было много возможностей, хотя я их не видела. У меня не получалось танцевать в ритме остальных, я была отуманена и напугана. Вместо того чтобы, приложив усилия, узнать и полюбить землю, щедро меня принявшую, я была одержима мыслью вернуться в Чили. Сравнивая пережитый опыт изгнания со своим нынешним статусом иммигранта, я вижу значительную разницу в расположении духа. В первом случае человек вынужденно уезжает, то ли сбежав, то ли будучи выгнанным, отчего чувствует себя жертвой, у которой украли полжизни. Во втором — он пускается в приключение по собственному желанию с ощущением, что он — хозяин своей судьбы. Изгнанник смотрит в прошлое, зализывая свои раны, взор иммигранта обращён к будущему — он готов воспользоваться всеми доступными ему возможностями.
Мы, чилийцы, собрались в Каракасе, чтобы послушать диски Виолеты Парра и Виктора Хара, обменяться плакатами с изображениями Альенде и Че Гевары и многократно повторить всё те же слухи о нашей далёкой родине. На каждой встрече мы ели наши эмпанады-кулебяки. Меня уже от них тошнило, и по сей день я их не ем. Ежедневно приезжали новые соотечественники со своими ужасными историями и утверждениями, что диктатура вот-вот рухнет. Шли месяцы, и она не только не пала, но, казалось, всё крепла, несмотря на внутренние протесты и огромное международное движение солидарности. Больше ни путали Чили с Китаем (China), и никто не спрашивал, почему мы не носим шляпу-ананас. Благодаря фигуре Сальвадора Альенде и произошедшим политическим событиям наша страна появилась на карте. Была широко популярной знаменитая фотография, изображавшая военную хунту в центре которой — Пиночет, скрестивший руки, в тёмных очках и с выставленной вперёд бульдожьей челюстью, иными словами, подлинное клише латиноамериканского тирана. Строгая цензура прессы не позволяла большинству чилийцев внутри страны осознавать существование движения солидарности. Полтора года я жила под этой цензурой и не знала, что имя Альенде воспринимали за рубежом как символ, поэтому, уехав из Чили, я удивилась благоговейному уважению к своей фамилии. К сожалению, этот факт не помог мне найти работу, в которой я очень нуждалась.
Из Каракаса я написала дедушке, попрощаться с которым у меня не хватило смелости. Я бы не смогла ему объяснить причины своего бегства, утаив, что не подчинилась его указаниям не впутываться в проблемы. В письмах я рисовала идеальную картину нашей жизни, но даже без особой проницательности тоска распознавалась между строк. Отчего дед, должно быть, догадался о моём истинном положении. Вскоре наша переписка переросла в ностальгию в чистом виде, терпеливое упражнение по воспоминаниям о прошлом и об оставленной земле. Я перечитывала Неруду, которого цитировала в письмах к деду — бывало, он отвечал стихами других поэтов более ранней поры.
Не стоит вдаваться в подробности тех лет, упоминать о произошедших хороших вещах и плохих, как, например, неудавшиеся любови, усилия и боль, поскольку я об этом уже рассказывала. Ограничусь тем, что добавлю следующее: чувство одиночества и ощущение себя везде и вечно чужой лишь обострились. Я жила вне реальности, погрузившись в воображаемый мир, пока рядом росли мои дети, а брак разрушался. Я пыталась писать, но волей-неволей возвращалась к одним и тем же идеям. По вечерам, когда домочадцы ложились спать, я запиралась на кухне, и часами стучала по клавиатуре печатной машинки Underwood, заполняя одинаковыми предложениями страницу за страницей, которые затем рвала в клочья, как Джек Николсон в том ужасном фильме «Сияние», подарив половине населения кошмары, не проходящие месяцами. От тех усилий не осталось ничего за исключением измельчённой бумаги. Так прошли семь лет.
8 января 1981 года я начала очередное письмо дедушке, которому на ту пору был почти век, и он умирал. С первого предложения я поняла: это письмо не как другие и, возможно, оно никогда не попадёт в руки адресата. Я писала, надеясь выплеснуть тоску, поскольку мой старикашка, живой склад моих старых воспоминаний, вот-вот покинет наш мир. Без него, моего якоря в стране детства, определённо настало моё изгнание. Естественно, я писала о Чили и своей семье, теперь живущей далеко. У меня хватало материала со множеством анекдотов, которые я слышала, живя рядом с дедом все эти годы: протомачо, основатели нашего рода; бабушка, передвигавшая сахарницу, прибегая лишь к духовной энергии; тётя Роза, умершая в конце XIX века, чей призрак появлялся и играл на фортепиано по ночам; дядя, пытавшийся пересечь горный хребет на дирижабле, и много других персонажей, которых никак нельзя предать забвению. Когда я рассказывала эти истории детям, они смотрели на меня с жалостью и закатывали глаза к потолку. После долгих слёз из-за невозможности вернуться Паула и Николас окончательно обосновались в Венесуэле и не желали слышать о Чили и ещё меньше о своих чудаковатых родственниках. Они избегали и разговоров изгнанников о ностальгии, и неудачных попыток приготовить чилийские блюда из карибских ингредиентов, а также жалких церемоний наших импровизированных национальных праздников в Венесуэле. Мои дети стыдились быть иностранцами.
Вскоре я заблудилась на столь запутанном ландшафте, хотя ходила по нему постоянно целый год, к концу которого умер дедушка, а на кухонном столе лежал мой первый роман «Дом духов». Попросили бы меня тогда дать определение, я бы сказала, мол, это всего лишь попытка вернуть свою потерянную страну, воссоединить разъехавшихся, воскресить мёртвых и сохранить воспоминания, начавшие было меркнуть в водовороте изгнания. Надо заметить, это было далеко не мало…. Теперь я объясню проще: я умирала от желания рассказать эту историю.
