Пиночет представился непримиримым отцом, способным навязать дисциплину. Три года существования коалиции Народное Единство были опытом, переменами и беспорядком; страна устала. Репрессия положила конец политиканству, а неолиберализм обязал чилийцев работать сжав зубы и быть продуктивными, для чего фирмы благоприятно соревновались на международных рынках. Приватизировали почти всё, включая здоровье, образование и социальную защиту. Необходимость выживать подталкивала к частной инициативе. На сегодняшний день Чили не только экспортирует больше лосося, чем Аляска, но также поставляет лягушачьи лапки, гусиные перья и копчёный чеснок среди множества других нетрадиционных категорий. Пресса Соединённых Штатов отмечала победу экономической системы и приписывала Пиночету заслугу в преобразовании своей бедной страны в звезду Латинской Америки. В то же время показатели не оправдывали распространение состоятельности граждан; ничего не знали о нищете и нестабильности, в которой жили несколько миллионов человек. (((Среди населения не упоминали об общих котлах, которые кормили множества семей (только в Сантьяго их насчитывалось более пятисот), а также о том, что социальную работу, за которую несёт ответственность государство, пытались заменить частной и церковной благотворительностью. Не было открытого форума для обсуждения правительственных действий или деятельности бизнесменов. Поэтому государственные услуги безнаказанно повесили на частные компании, а природные ресурсы, в том числе леса и моря, перешли в руки иностранных компаний. Они всем этим пользовались, не обращая особого внимания на экологическую обстановку. В стране создали жестокое общество, для которого священна лишь прибыль. Если вы бедный, то исключительно по собственной вине, а если ещё и жалуетесь, скорее всего, вы — коммунист. Свобода заключается в наличии и возможности выбора среди множества брендов и возможности покупки товаров в кредит.
Цифры экономического роста, столь восхваляемые «Уолл-стрит джорнал», не означали развития: ведь половина богатства страны была лишь у десяти процентов населения, и вдобавок сто человек зарабатывали больше, чем государство тратило на социальную сферу. Согласно данным Всемирного Банка, Чили стоит в ряде стран с наихудшим распределением доходов и близка к уровню жизни в Кении и Зимбабве. Менеджер чилийской корпорации зарабатывает столько же или чуть больше своего коллеги в Соединённых Штатах, тогда как чилийский рабочий получает где-то в пятнадцать раз меньше рабочего-североамериканца. И сегодня, после вот уже как десятилетней демократии, экономическое неравенство наводит ужас, поскольку экономическая модель не изменилась вообще. У трёх президентов, меняющихся друг за другом после Пиночета, связаны руки, поскольку экономику, Конгресс и прессу по-прежнему контролируют правые. Тем не менее Чили поставила себе цель стать развитой страной за десятилетие, что в принципе достижимо при условии более-менее равномерного распределения богатства. Кем на самом деле был Пиночет, этот солдат, оставивший в истории Чили неизгладимый след своей капиталистической революцией и двумя десятилетиями репрессий?
(Я употребляю глаголы в прошедшем времени, хотя он до сих пор жив, правда, стал затворником, о существовании которого страна пытается забыть. Он уже наше прошлое, хотя его тень всё ещё заявляет о себе.) Отчего же его так боялись? Почему этим человеком восхищались? Я не была лично с ним знакома и не жила в Чили большее время его правления, отчего имею право лишь комментировать деятельность Пиночета и то, что о нём писали другие. Полагаю, лучше понять генерала помогают романы «Праздник козла» Марио Варгаса Льосы и «Осень патриарха» Габриэля Гарсиа Маркеса, поскольку он многим похож на типичную фигуру латиноамериканского каудильо, столь хорошо описанную авторами в своих произведениях. Это был грубый, холодный, скользкий и авторитарный человек, ничего не знавший о совести и чувстве преданности, признававший армию лишь как институт, а не как своих товарищей по оружию, которых при малейшем удобстве для себя он убивал, убивал многих, в том числе и генерала Карлоса Пратса. Пиночет считал себя избранным Богом и историей, чтобы спасти свою страну. Ему нравились награды и военная атрибутика. Этот помешанный эгоист даже создал собственный фонд, желая продвигать и сохранять свой образ. Хитрый и подозрительный человек с приземлёнными манерами мог быть дружелюбным. Одни восхищались Пиночетом, другие ненавидели, и все — боялись. Возможно, в нашей истории он был личностью, державшей в своих руках наибольшую власть в течение довольно продолжительного периода времени.
Чили в сердце)))
В Чили избегают говорить о прошлом. Более молодые поколения полагают, что мир начался с них; случившееся ранее их не интересует. Во всём остальном мне кажется, что есть вид коллективного стыда за произошедшее во время диктатуры, как, должно быть, чувствует себя Германия после Гитлера. Конфликта стремятся избегать и молодые, и старики. Никто не желает вникать в обсуждения, которые ещё больше разделяют людей. С другой стороны, большинство населения попросту занято, пытаясь прожить месяц на зарплату, которой не хватает. Они молча выполняют свои обязанности, чтобы их не выгнали с работы, отчего им просто некогда беспокоиться о политике. Предполагается, что если слишком копаться в прошлом, то можно «расшатать» демократию и спровоцировать военных, этот необоснованный страх, поскольку наша демократия укрепилась, особенно за последние годы — с 1989 — и военные утратили престиж. Вдобавок, для военных переворотов уже не те времена. Несмотря на многочисленные проблемы — нищета, неравенство, преступность, наркотики, повстанцы — Латинская Америка выбрана демократией, и со своей стороны Соединённые Штаты понимают, что политика насаждения тирании не решит ни одну проблему, а лишь создаст ещё бóльшие.
Военный переворот не возник на пустом месте; поддерживающие диктатуру силы остались прежними, но мы их не ощущаем. (((Какие-то недостатки чилийцев, ранее глубоко скрытые, в то время всплыли во всех своих красе и величии. Невозможно организовать репрессии в одночасье и в таких огромных масштабах вне тоталитарной тенденции, живущей в определённой части общества. Видимо, не такие мы уж демократичные, как думали поначалу. Со своей стороны правительство Сальвадора Альенде не столь невинно, как мне бы хотелось его себе представить. Процветали некомпетентность, коррупция и высокомерие. В реальной жизни героев и злодеев часто путают. Я вас уверяю, что в демократических правительствах, среди которых и коалиция Народное Единство, никогда не было жестокости, что терпела страна при каждом вмешательстве военных в её дела.
Как и множество других чилийских семей, мы с Мигелем и двумя детьми уехали из страны, поскольку не хотели и дальше жить в условиях диктатуры. Стоял 1975 год. Страна, куда мы эмигрировали, — Венесуэла. Это, пожалуй, последняя оставшаяся демократия в Латинской Америке, сотрясаемая военными переворотами, и та, где была возможность получить визы и работать. Неруда говорит:
Как я могу жить так далеко
От того, что я любил, от того, что я люблю?
От времён года,
Окутанных паром и холодной дымкой?
(Любопытно, мне не хватало времён года моей родины — по ним я скучала больше всего. Среди вечной зелени тропиков я чувствовала себя иностранкой.)
В семидесятые годы Венесуэла переживала пик своего нефтяного богатства: чёрное золото текло из её недр нескончаемой рекой. Всё казалось таким лёгким: при минимальной работе и достаточных связях люди жили лучше, чем где-либо ещё. Деньги текли рекой и беззастенчиво тратились на вечное веселье: именно наш народ потреблял больше всего шампанского в мире. Для нас, переживших экономический кризис правительства Народного Единства и узнавших, что туалетная бумага — роскошь, Венесуэла, куда мы приехали, спасаясь от страшных репрессий, изумила, застав врасплох. Мы никак не смирялись с её праздностью, расточительством и свободой. Мы, чилийцы, люди столь серьёзные, трезвые, рассудительные, преданные законам и соблюдающие правила, были не в силах понять их безудержную радость и отсутствие дисциплины. Нас, привыкших к эвфемизмам, оскорбила их откровенность. Нас было несколько тысяч и практически сразу же к нам примкнули и бежавшие от «грязной войны» в Аргентине и Уругвае. На некоторых ещё были заметны следы плена, и, тем не менее, все — с побеждённым видом.
