Пришедшие к власти военные были далеко не образцами культуры. Взглянув на ситуацию по прошествии многих лет, их слова покажутся смешными, хотя тогда они звучали поистине ужасающими. Превозношение родины, «западных христианских ценностей» и милитаризма дошло до смехотворных масштабов. Управление страной напоминало казарму. Годами я работала в юмористической колонке в журнале и вела развлекательную программу на телевидении, но в такой обстановке мне стало трудно продолжать, ведь подтрунивать было совершенно не над чем, разве что над руководством страны, а это стоило бы вам жизни. Единственной на ту пору лазейкой юмора, пожалуй, была передача «Вторник с Мерино». Адмирал хунты Хосе Торибио Мерино еженедельно встречался с прессой и выражал своё мнение по различным темам. Журналисты жадно ждали перлов ясности ума и мудрости. Например, на изменения конституции, направленные на легализацию захвата власти военными в 1980 году, он серьёзно заявил, что «первейшая важность этого заключается в самой важности». И свои слова адмирал тотчас объяснил так, чтобы все поняли: «Разрабатывая Конституцию, мы учитывали два критерия: политический, если по греческой классике, то платоновско-аристотелевский, и идущий от Декарта военный критерий, который мы бы назвали декартским.))) В декартстве заключается вся конституция, тот тип определений, который исключительно позитивный, который ищет правду без альтернатив, в котором один плюс два не бывает больше трёх и в котором нет другой альтернативы кроме как три…». Представив себе, что на данных высотах пресса теряет нить речи, Мерино заявил: «… и правда падает подобным образом перед аристотелевской правдой, или классической правдой, скажем, что её же поиску придают определённые оттенки; что у неё огромная важность в стране наподобие нашей, которая ищет новые пути, которая ищет новые формы жизни…».

Этот самый адмирал оправдывал решения правительства взять на себя ответственность за экономику, говоря, что сам её изучал как хобби в рамках курса, основанного на Британской энциклопедии. И с той же откровенностью говорил, что «война — самая красивая профессия, какая только есть. И что такое война? Продолжение мира, в котором осуществляется всё то, что не позволяет мирное время, чтобы привести человека к идеальной диалектике, под которой на самом деле понимается уничтожение врага».

В 1980 году, когда эти прелести появились в прессе, меня уже не было в Чили. Я осталась в стране на какое-то время, но почувствовав репрессии, которые стали скользящей удавкой на моей шее, я уехала. Я видела, как изменились страна и люди. Я по-всякому приспосабливалась и не привлекала внимания, как просил меня дед, что оказалось мало возможным. Будучи журналистом, я многое знала. Поначалу страх был несколько туманным и трудно определяемым, точно дурной запах. Я списывала со счетов ходившие ужасные слухи, ссылаясь на недоказанность, а при столкновении с ними я говорила, что всё это исключения. По моему мнению, я находилась в полной безопасности, потому что «не участвовала в политике», тем временем спасая мнимых отчаявшихся у себя дома или помогая им перепрыгнуть стену посольства в поисках убежища. (((На случай если меня арестуют, предполагала, что объясню, мол, поступаю так из гуманитарных соображений. Естественно, я была на седьмом небе от счастья. Я заболела крапивницей, страдала бессонницей, а после комендантского часа хватало звука машины на улице, чтобы я, не переставая, тряслась несколько часов. Целых полтора года я понимала, какому риску я подвергаюсь. Наконец, в 1975 году, пережив особенно напряжённую и опасную неделю, я уехала в Венесуэлу, взяв с собой горсть чилийской земли из собственного сада. Через месяц ко мне в Каракас приехали муж с детьми. Полагаю, что страдаю от недомогания, которое охватило многих чилийцев, уехавших тогда же: меня не покидает чувство вины за то, что я вынуждено бросила свою страну. Я не раз спрашивала себя, что бы произошло, останься я тогда на родине, как и многие другие, боровшиеся с диктатурой изнутри вплоть до победного конца в 1989 году. Никто не ответит на этот вопрос, я же уверена в одном: без этого опыта бегства из страны я бы не стала писательницей.

Как-то раз одним дождливым утром, пересекая горный хребет Анд, я окунулась в бессознательный процесс придумывания страны. Я не единожды летала в тех местах, причём неизменно взволнованная — воспоминания о том утре возвращаются ко мне в своём первозданном виде стоит мне сверху посмотреть на великолепное зрелище гор. Бесконечное одиночество белых вершин, головокружительные пропасти, глубина синего неба — всё символизирует моё прощание с Чили. Я никогда не думала, что придётся так долго отсутствовать. Как и все чилийцы, не считая военных, я убедилась в том, что, следуя нашей традиции, солдаты скоро вернутся в свои казармы, будут ещё одни выборы, и у нас установится демократическое правительство, каким оно было всегда.))) И всё же мне следует что-то прояснить насчёт будущего, потому что я провела свою первую ночь в Каракасе, безутешно плача в одолженной мне кровати. В глубине души я предчувствовала, как что-то закончилось навсегда и что моя жизнь насильственно меняла своё направление. С той первой ночи мною овладела ностальгия и не отпускала многие годы до тех пор, пока не исчезла диктатура, и я снова не ступила на землю своей страны. Меж тем я жила, обратив взор на юг, вечно в зависимости от новостей, ожидая момента вернуться на родину за подборкой воспоминаний, изменением каких-то фактов, преувеличением или игнорированием других, оттачиванием эмоций — так я постепенно выстраивала эту воображаемую страну, в которой я пустила свои корни.

Есть изгнанья, которые гложут,

иные – сжирают огнём.

Есть печали о родине умершей,

встающие из глубин,

из ступней и корней, –

и внезапно мужчина тонет,

он уже не знает колосьев,

уже иссякла гитара,

уже воздуха нет для этого рта;

он уже не может жить без земли,

и тогда он падает ниц –

не в землю, а в смерть.

Пабло Неруда «Изгнания»,

Церемониальные песни

перевод О. Равченко

(((Среди заметных изменений, вызванных экономической системой и навязанными диктатурой ценностями, стало модным хвастовство: не будучи богатым, человек вынужденно влезает в долги, чтобы казаться таковым, хотя на самом деле он ходит в дырявых носках. Как и в большинстве стран мира, теперь в Чили господствует идеология потребления. Экономическая политика, сфера торговли и коррупция, достигшая масштабов, ранее невиданных в стране, породили новый класс миллионеров. Позитивным событием стало стирание границ между социальными классами; давние аристократические фамилии — отныне не причина считаться своим в обществе. Аристократов и полагавших себя таковыми вытеснили молодые бизнесмены и технократы на хромированных мотоциклах и «Мерседес-бенцах», некоторые военные, обогатившиеся на ключевых постах в правительстве, промышленности и в банковской сфере. Впервые люди в форме появились повсюду: в министерствах, в университетах, на предприятиях, в салонах, клубах и т. д.

Риторический вопрос таков: почему, по крайней мере, треть населения поддерживала диктатуру, хотя при ней жизнь большинства людей была нелёгкой, включая и сторонников военного правительства, которые жили в страхе. Репрессии были обычным делом, хотя левые партии и бедные, несомненно, страдали больше остальных. Все чувствовали слежку, никто не был уверен, что, живя в стране, находится в полной безопасности. Правда в том, что информация подвергалась цензуре, существовала машина пропаганды, качественно промывавшая мозги. Также верно то, что у оппозиции ушло много крови и целые годы на свою организацию. Хотя популярность диктатора не в этом. Аплодировавший ему процент населения поступал так и из страха, и из любви к авторитаризму.))) Полагали, что военные «очистят» страну. «Покончено с преступностью, нет разрисованных граффити стен, всё чистое и благодаря комендантскому часу мужья рано приходят домой», — сказала мне подруга. Это ей восполнило утрату прав граждан, потому что она не затронула мою подругу лично. Ей повезло в том, что никто из её сыновей не лишился работы без выплаты компенсации и не попал под арест. Я понимаю, что право, исторически не характеризующееся защитой демократии, которая за все эти годы разбогатела как никогда прежде, поддерживала диктатура, а как же остальные? На этот вопрос я не нашла удовлетворяющего ответа — одни лишь предположения.