(((У нас дома, как и во всей стране, диалогов не вели; на встречах звучала серия одновременных монологов, причём никто никого не слушал, сплошная неразбериха и всплески, напоминающие радиопередачу на коротких волнах. Не было ничего важного, как и отсутствовал интерес узнавать о том, что думают другие, вместо чего каждый повторял собственную историю. В старости мой дед отказывался от слухового аппарата, поскольку, по его мнению, единственный плюс старости — не слушать чепуху, которую говорят люди. Как в 1983 году однажды красноречиво выразился генерал Сезар Мендоса: «Мы злоупотребляем диалогом. Полно случаев, когда в нём нет необходимости. Монолог куда важнее, поскольку диалог — всего лишь разговор двоих». Моя семья была совершенно с ним согласна.
Мы, чилийцы, склонны говорить фальцетом. Англичанка Мэри Грэм, посетившая нашу страну в 1822 году, в своей книге «Дневник моей жизни в Чили» отметила, что люди здесь очаровательные, а вот тон их голоса — неприятный, особенно у женщин. Мы проглатываем половину слов, произносим «s» на вдохе и меняем гласные так, что «как дела?» выходит вроде «кок ила?», а слово «сеньор» слышится как «ньёл». У нас существует как минимум три официальных языка: вежливый, он используется в средствах массовой информации, а также при обсуждении важных дел и среди некоторых представителей высшего класса до стадии доверия в общении; разговорный, на нём общается народ между собой, и диалект молодёжи — неразборчивый для остальных и постоянно меняющийся.))) Приезжему иностранцу лучше не расстраиваться, потому что не понимая ни слова, он увидит людей, воодушевлённых и заинтересованных ему помочь. Вдобавок мы говорим шёпотом и много вздыхаем. Когда я жила в Венесуэле, где мужчины и женщины крайне уверены в себе самих и в земле, которую топчут, было легко выделить моих соотечественников по их походке неузнанных шпионов и изменчивому тону просить прощения. Я ежедневно ходила в кондитерскую каких-то португальцев пить свой первый утренний кофе, где вечно скапливалась спешащая толпа клиентов, борющихся за то, чтобы подойти к стойке. Венесуэльцы кричали прямо от самой двери: «Давай кофеёк!» и рано или поздно бумажный стаканчик кофе с молоком был у них, пропутешествовав из рук в руки. Мы, чилийцы, которых в то время было много, поскольку Венесуэла — чуть ли не единственная латиноамериканская страна, принявшая беженцев и иммигрантов, угрожающе поднимали указательный палец и молили дрожащим голосом: «Будьте так любезны, не дадите ли мне кофейку, сеньор?» Нам ничего не стоило прождать впустую всё утро. Венесуэльцы подтрунивали над нашей манерой поведения сопляков, а мы, чилийцы, в свою очередь ужасались их хамству. У нас, кто прожил в стране несколько лет, изменился характер и, среди прочего, мы научились просить кофе криком.
Прояснив некоторые моменты о характере и обычаях чилийцев, становятся понятны сомнения моей мамы: такой, какая я есть, мне лучше никуда не ходить. Я не унаследовала от родственников никаких украшений, скромности или пессимизма; никакого их страха за то, что скажут, нет опасений за расточительство и перед Богом. Я не говорю и не пишу в уменьшительной манере, я куда более насыщенная, и мне нравится привлекать к себе внимание. (((То есть, прожив немало лет, сейчас я именно такая. В детстве я была таракашкой, в подростковом возрасте — пугливым грызуном (долгие годы у меня было прозвище «рахитик», так мы называем мелких домашних мышей), — а в юности кем я только ни была, от гневной феминистки до хиппи с цветочным венком. Главный мой недостаток в том, что я рассказываю свои и чужие тайны. Выбалтываю всё — просто катастрофа. Живи я в Чили, со мной бы никто не общался. Даже при том, что я гостеприимная. Лишь в детстве мне удалось воспитать в себе эту добродетель. Постучитесь в мою дверь в любое время суток, и я даже со сломанной бедренной костью пущусь бегом открывать и первой предложу вам «чаёк». Во всём остальном я совсем не похожа на ту даму, которую ценой больших жертв мои родители пытались из меня сделать. Это не их вина, на меня просто не хватило сырья, и моя судьба пошла кувырком.
Останься я на родине, чего я всегда хотела, и, выйдя замуж за какого-нибудь своего троюродного брата при той малой вероятности, что он бы сделал мне предложение, возможно, на сегодняшний день я бы гордилась текущей во мне кровью предков, и купленный папой герб с блохастыми собаками занимал бы в доме почётное место. Стоит добавить, что, как бы я ни возмущалась жизнью, я придерживаюсь строгих манер вежливости, впитанных мною с кровью и огнём, как подобает любому «порядочному» человеку. Быть порядочным — основа моей семьи. Это понятие включало в себя гораздо больше, чем допустимо объяснять в этой книге, но скажу, ничуть не сомневаясь, что хорошие манеры, безусловно, корень так называемой порядочности.
Я вышла за границы повествования и лучше мне вновь подхватить нить, если таковая вообще есть в пустословии настоящей книги. В этом и есть ностальгия: медленный танец по кругу. Воспоминания, хронологически не упорядоченные, подобны дыму: столь же изменчивые и эфемерные, что, будучи незаписанными, теряются в небытии. Так или иначе, я систематизирую страницы этой книги по темам или периодам, но больше поддаюсь какой-то уловке, поскольку память то приходит, то исчезает, словно бесконечная лента Мёбиуса.
Дыхание истории
И поскольку мы говорим о ностальгии, я молю вас о терпении, ведь тема Чили неотделима от моей собственной жизни. В моей судьбе переплетаются страсти, неожиданности, успехи и потери; рассказать обо всём в двух-трёх предложениях — нелегко. Полагаю, что в человеческой жизни вообще есть моменты, когда подводит удача или дела идут не по плану, и люди вынуждены поступать иначе. В моей жизни такое бывало не раз, но определяющим событием, как ни крути, стал военный переворот 1973 года. Если бы не он, скорее всего, я бы никуда не уехала из Чили, не стала бы писательницей и не вышла бы замуж за американца, живущего в Калифорнии. Столь долгая ностальгия не была бы моей спутницей, и теперь я бы не писала настоящую книгу. А это в свою очередь неизбежно приводит меня к разговорам о политике. Желая понять, отчего случился военный переворот, мне лучше кратко обратиться к нашей политической истории, начав с генерала Аугусто Пиночета, который нынче почти старикашка под домашним арестом, но важность его личности невозможно игнорировать. У нас хватает историков, считающих его самой уникальной политической фигурой века, но в то же время не всегда положительной.
В Чили политический маятник качнуло из одной крайности в другую; мы убедились в наличии правительственной системы и пострадали от её последствий. Отчего неудивительно, что у нас на квадратный метр приходится больше эссеистов и историков, чем в любой другой стране.))) Мы вечно учимся; наш порок — анализировать реальность, будто она постоянная проблема, которая требует срочных решений. Упёртые головы, которые, изучая самих себя, жгут ресницы, — затворники, не понимающие ни слова из сказанного; поскольку никто не обращает на них особого внимания, хотя подобное их не обескураживает. Наоборот, каждый год публикуется множество академических трактатов — все они очень пессимистичны. Среди нас пессимизм считается хорошим тоном, предполагается, что довольными ходят только дурачки. Мы — развивающаяся нация, самая стабильная, уверенная в себе и самая процветающая во всей Латинской Америке, и наиболее организованная, но нас очень беспокоит, когда кто-то считает, что «со страной всё в порядке». Кто осмеливается так говорить, того сочтут невеждой, не читающей газет.
Получив независимость в 1810 году, Чили управлял социальный класс, обладающий экономической силой. Прежде это были хозяева земли, теперь это предприниматели, промышленники и банкиры. Раньше потомки европейцев выделялись в малочисленную олигархию, состоящую из горстки семей. На сегодня класс руководителей у нас самый обширный — обладающие преимуществами несколько тысяч человек. В течение первых ста лет республики президенты и политики были представителями высшего класса, но затем и средний класс также занимал места в правительстве. Выходцев из рабочего класса было мало. (((Обладающие общественным складом ума президенты были людьми, неравнодушными к неравенству, несправедливости и нищете народа, что лично их не касалось. В наши дни президент и большинство политиков за исключением некоторых правых не составляют экономическую группу, которая реально управляет страной. Теперь у нас парадокс: во главе правления стоит коалиция центристских и левых партий (Контрактация) под руководством президента-социалиста, но наша экономика — неокапиталистическая.
