В девятилетнем возрасте я оставила дом детства и с особой грустью простилась со своим незабываемым дедом. Чтобы я чем-то занималась в путешествии до Боливии, дядя Рамон подарил мне карту мира и полное собрание сочинений Шекспира, переведённых на испанский язык, которые я поспешно проглотила, перечитала не раз и до сих пор храню. Меня очаровывали эти истории о ревнивых мужьях, которые убивали своих супруг платком, королях, кому их враги загоняли яд в уши, любовниках, которые кончали собой из-за непорядочных связей. (До чего другой была бы судьба Ромео и Джульетты, общайся они по телефону!) Шекспир для меня начался с кровавых и страстных историй, опасный путь для авторов, кому выпало жить в эру минимализма. В тот день, когда мы высадились в порту Вальпараисо, в направлении к провинции Антофагаста, где мы сели бы в поезд до Ла-Паса, мама дала мне тетрадь с наставлениями начать дневник путешественника. С тех пор я писала почти каждый день; это самая сильная привычка из тех, что у меня есть. По мере продвижения поезда менялся пейзаж, и вместе с ним что-то рвалось внутри меня. С одной стороны, я чувствовала любопытство к новому, которое проносилось у меня перед глазами, а с другой — непреодолимую грусть, которая затвердевала внутри меня. В боливийских деревушках, где останавливался поезд, мы покупали кукурузу в початках, пресный хлеб, казавшийся гнилым чёрный картофель и вкусные сладости. Всё это нам предлагали боливийские индианки в разноцветных шерстяных юбках и чёрных, грибовидной формы, шляпах, какие носят англичане-банкиры. Я отмечала всё в тетради с цепкостью нотариуса, словно бы уже тогда предчувствовала, что лишь писанине под силу прочно обосновать меня в реальности. Из окна мир виделся нечётким сквозь пыль на стёклах и с размытыми очертаниями из-за спешки поездки.
Эти дни встряхнули моё воображение. Я слышала сказки о духах и демонах, которые кружились в заброшенных деревнях, о мумиях, украденных из осквернённых могил, о холмах из человечьих черепов — некоторым было более пятидесяти тысяч лет, такие выставляли в музей. На уроках истории в школе я выучила, что по этим пустошам месяцами ходили первые испанцы, которые прибыли в Чили из Перу в XVI веке. Я представляла себе эту горстку воинов с бредовыми глазами в красных доспехах, скачущих на вымотанных лошадях, в сопровождении множества пленных индейцев, несущих продовольствие и оружие. Это был подвиг неоценимой смелости и безумных амбиций. Мама прочла нам несколько страниц об исчезнувших атакаменьо и ещё несколько о кечуа и аймара, рядом с которыми мы заживём в Боливии. Хотя я не догадывалась, в этом путешествии началась моя судьба бродяги. Дневник существует до сих пор — просто мой сын прячет его и отказывается показывать, поскольку знает, что я его разорву. Я раскаялась во многих, написанных мною в молодости, вещах: пугающих стихотворениях, трагических историях, записках самоубийцы, любовных письмах, сочинённых несчастными возлюбленными, и особенно в том банальном дневнике. (Берегитесь, начинающие писатели: не всё написанное стоит хранить как пособие для будущего поколения.) Дав мне ту тетрадь, мама предчувствовала, что волей-неволей я утрачу свои чилийские корни и что за неимением места, где бы их закрепить, я была вынуждена сделать это на бумаге. Начиная с этого мгновения, я пишу всегда. Я переписывалась с дедушкой, дядей Пабло и родителями некоторых подруг — терпеливыми сеньорами, с кем делюсь своими впечатлениями о Ла-Пасе, о его коричневых горах, непробиваемых индейцах, столь тощих на вид, что их лёгкие словно бы постоянно наполняются пеной, а разум — галлюцинациями. Я писала не своим ровесникам, а лишь взрослым, потому что они мне отвечали.
В детстве и юности я жила в Боливии и Ливане, следуя судьбе дипломата, «мужчины-шатена с усами», о котором мне не раз заявляли цыганки. Я выучила что-то по-французски и по-английски; также я употребляла пищу подозрительного вида, не задавая вопросов. Мягко говоря, моё образование было хаотичным, но я восполняла огромные пробелы информации, читая с прожорливостью пираньи всё, что мне попадалось под руку. Я путешествовала на кораблях, самолётах, поездах и автомобилях и всегда строчила письма, в которых то, что я видела, невольно сравнивала со своим единственным и вечным ориентиром: Чили. Я не разлучалась ни с фонарём, который служил мне для чтения даже в самых неблагоприятных условиях, ни с дневником, в котором я описывала свою жизнь.
Проведя два года в Ла-Пасе, мы со всевозможными вещами отправились в Ливан. Годы в Бейруте для меня стали временем одиночества, проведённым дома взаперти и в школе. Как я скучала по Чили! Когда девочки, мои ровесницы, танцевали рок-н-ролл, я читала и строчила письма. Я приехала и узнала о том, что на свете живёт Элвис Пресли, когда он уже растолстел. Я одевалась в строгий серый костюм, чтобы действовать на нервы маме, которая всегда была изящной кокеткой, а сама, тем временем, грезила наяву о принцах, упавших со звёзд, которые спасли бы меня от пошлой жизни. На переменах в школе я с книжкой зарывалась в дальний угол патио, чтобы скрыть робость.
Приключения в Ливане резко оборвались в 1958 году, когда туда высадились североамериканские морские силы Шестого флота, чтобы вмешаться в насильственные политические события, которые чуть погодя разворошили страну. Гражданская война началась месяцами ранее, слышались выстрелы и крики, на улице была суматоха, а в воздухе царил страх. Город разделился на религиозные сектора, которые сталкивались друг с другом с накопленными веками недовольствами, пока армия пыталась навести порядок. Одна за другой закрывали свои двери школы, за исключением моей, потому что наш чересчур спокойная директор решила, что война — это не её забота ввиду того, что в ней не участвовала Великобритания. К сожалению, эта интересная ситуация продлилась недолго: дядя Рамон, испугавшись, что всё обернётся восстанием, отправил маму с собакой в Испанию, а детей обратно в Чили. Позже его и маму направили в Турцию, а мы остались в Сантьяго: мои братья в закрытой школе, а я с дедом.
Я приехала в Сантьяго в пятнадцатилетнем возрасте, в смятении, потому что, живя заграницей, провела несколько лет, не поддерживая старые дружеские связи и не общаясь с двоюродными братьями. Кроме того у меня был иностранный акцент, что в Чили считается проблемой, где людей «распределяют» по социальным классам по манере говорить. Сантьяго шестидесятых годов мне кажется достаточно провинциальным по сравнению, например, с великолепием Бейрута, который хвастался тем, что он — Париж Среднего Востока, но это не означало, что там спокойный ритм; им там даже не пахло, поскольку тогда нервы жителей Сантьяго были на пределе. Жизнь была неудобной и трудной, бюрократия подавляющей, расписания транспорта продолжительные, но я приехала с решением принять этот город в своём сердце. Я устала прощаться с местами и людьми и желала укрепиться на месте и никуда не ездить. Полагаю, что я влюбилась в страну из-за историй, которые рассказывал мне дед, и из-за способа, которым мы вместе обегали юг. Он научил меня истории и географии, показывал мне карты, заставлял читать национальных авторов, исправлял мою грамматику и орфографию. Как учителю ему не хватало терпения, хотя строгости было не занимать; он багровел от гнева, видя мои ошибки. А если оставался довольным моими заданиями, то награждал куском сыра Камамбер, который зрел в шкафу. При открывании дверцы запах гнилых солдатских сапог распространялся на весь квартал.
Мы с дедом жили душа в душу, потому что нам обоим нравилось молчать. Мы часами сидели рядом, читая или смотря на то, как дождь хлещет по стеклу, не чувствуя необходимости в разговоре. Полагаю, что у нас была взаимная симпатия и уважение. Пишу это слово — уважение — с определённым колебанием, потому что мой дед — авторитарный шовинист, он привык обращаться с женщинами как с нежными цветами, но мысль об их умственном превосходстве не приходила ему в голову. Я была мрачной соплячкой и пятнадцатилетней бунтаркой, которая обсуждала с ним всё на равных. Это ранило его любопытство. Он улыбался, развлекаясь, когда, защищаясь, я доказывала своё право на такие же свободу и образование, как у моих братьев, но, по меньшей мере, он меня слушал. Стоит упомянуть, что впервые он услышал слово «мачист» из моих уст. Он не знал значение понятия, и когда я объяснила ему смысл, то дед умирал от смеха. Мысль о том, что власть мужчин, такая естественная, как сам воздух, которым мы дышим, как-то называется, показалась ему гениальнейшей шуткой. Когда я полезла к деду с расспросами о той власти, он не отмалчивался. Всё же я думаю, что дед понял и, возможно, восхищался моим желанием быть похожей на него, сильной и независимой женщиной, а не жертвой обстоятельств, как моя мама.
