У меня почти получилось стать такой же, как дед, но природа меня предала: у меня выступили груди — едва лишь пара слив над рёбрами — и мой план пошёл к чёрту. Взрыв гормонов для меня стал настоящей катастрофой. За какие-то недели я превратилась в закомплексованную девочку с пылающей от романтических мечтаний головой, чьей главной заботой было привлечь противоположный пол — задание не из лёгких, потому что мне не хватало даже минимального обаяния, и я постоянно ходила взбешённой. Я не скрывала своей ненависти к большинству знакомых мне мальчиков, поскольку и так казалось очевидным, что я куда умнее. (Я несколько лет училась прикидываться дурочкой для того, чтобы мужчины чувствовали себя на высоте. Нужно бы каждому увидеть, сколько труда для этого требуется!) Я провела эти годы, обуреваемая феминистскими идеями, которые бурлили в моём мозге, и мне было никак их не выразить структурированным образом. Ведь до сих пор ещё никто не слышал о чём-то подобном в моём кругу. В то же время мне хотелось быть как все остальные девочки, мои ровесницы, быть принятой, желанной, завоёванной, защищённой.
Моему бедному деду выпало на долю справляться с самым несчастным подростком в истории человечества. Ничто, кроме речей бедного старика, меня не утешало. Он говорил не так уж много. Иногда дедушка бормотал, мол, для того чтобы быть женщиной, я не плоха. Это не меняло факта, что он предпочёл бы внука, которого тогда обучал бы пользоваться своими рабочими инструментами. По крайней мере, ему удалось избавиться от моего серого костюма посредством простого метода сожжения одежды в патио. Устроив скандал, я в глубине души чувствовала благодарность, хотя была уверена, что будь я в той шмотке или нет, ни один мужчина никогда бы на меня не посмотрел. И, тем не менее, несколько дней спустя случилось чудо: передо мной объявился первый мальчик — Мигель Фриас. Я была в таком отчаянии, что схватилась за него как краб и больше не отпускала. Спустя пять лет мы поженились, у нас появились двое детей и мы жили вместе двадцать пять лет. Но лучше мне не забегать вперёд….
На ту пору дед снял траур и вновь женился на дородной даме с императорской внешностью, по чьим венам текла кровь немцев-колонистов, прибывавших весь XIX век из Шварцвальда заселять юг. В сравнении с ними мы казались дикими и подобающе себя вели. Вторая супруга моего деда была импозантной валькирией, высокого роста, белокожей и светловолосой — обладательница круглого фасада и запоминающейся кормы. Она вынужденно терпела мужа, который во сне постоянно шептал имя своей первой жены, и боролась с семейной политикой, не принимающей её всю целиком, и во многих случаях делала жизнь женщины невозможной. Я сожалею, что так случилось, потому что без неё старость патриарха была бы очень одинокой. Она была прекрасной хозяйкой дома и кухаркой; а также была женщиной властной, трудолюбивой, экономной и неспособной понять вывернутый смысл юмора нашей семьи. Её распоряжением из кухни исчезли вечные фасоль, чечевица и горох; она готовила утончённые блюда, которые её падчерицы поливали острым соусом, перед тем как попробовать. А ещё женщина вышивала первоклассные полотенца, которыми дети обычно отчищали глину с обуви. Я представляю, что для неё воскресные обеды с этими дикарями скорее были нестерпимой пыткой, и всё же она устраивала их десятилетиями, чтобы доказать, мол, что бы мы ни делали, нам её не победить никогда. В той борьбе по решимости она поставила точку.
Эта порядочная дама не участвовала в нашем с дедом сообщничестве, но составляла нам компанию по вечерам, когда мы слушали ужастик по радио с приглушённым светом: она безразлично вязала по памяти, а мы с дедом умирали от страха вперемешку со смехом. Старик смирился со средствами общения, у него было допотопное радио, которое он сам вынужденно настраивал ежедневно. С помощью некоего «мастера» установили антенну, а также несколько кабелей, соединённых с металлической решёткой, чтобы улавливать волны от инопланетян — ведь моей бабушки, способной вызывать их на сеансах, уже не было с нами.
В Чили существует институт «преподавателя», как мы называем любого (женщину при этом — никогда), у которого в распоряжении плоскогубцы и провод. Если речь идёт о ком-то особенно примитивном, такого мы нежно называем «руководитель Терека», другими словами, преподаватель-«сухарь», почётное звание, означающее почти то же, что и «магистр». Вооружившись плоскогубцами и проводом, человечку под силу создать всё: от простого рукомойника до турбины самолёта; его творчество и бесстрашие — безграничны. В течение большей части своей долгой жизни дед редко, и то вынуждено, обращался к подобным умельцам, потому что не только был способен починить любую неисправность, но также и смастерить свои собственные инструменты. Но в старости, когда нагибаться или поднимать тяжести уже стало непросто, он рассчитывал на «преподавателя», который, как правило, навещал его — они вместе работали, попивая джин. В Соединённых Штатах, где рабочая сила — дорогая, у половины мужчин есть гараж, полный инструментов, а люди с юности учатся читать руководство пользователя. Мой муж, по профессии адвокат, владеет пистолетом, который стреляет гвоздями, агрегатом, который режет камни, и ещё одним, рукав которого плюётся цементом. Мой дед был исключением среди чилийцев, потому что ни один представитель среднего класса из тех, что ближе к высшему, не был способен расшифровать руководство пользователя, и не марал руки в машинном масле. Для этого есть «преподаватели», у которых самые гениальные решения сочетаются со скромнейшими средствами и минимальной суетой. Я была знакома с одним таким — он упал с девятого этажа, устанавливая окно, и чудесным образом остался невредимым. Он поднялся на лифте не без синяков, чтобы попросить прощение за сломанный молоток. Мысль воспользоваться ремнём безопасности или потребовать возмещения убытков никогда не приходила ему в голову.
В глубине сада стоял домик моего деда, который, естественно, занимала прислуга и в котором меня расположили. Впервые в жизни у меня появились личное пространство и тишина — роскошь, без которой со временем я уже не жила. Я училась днём, а по вечерам читала книги по научной фантастике, которые брала в карманных изданиях за несколько сентаво в киоске за углом. Как и все чилийские подростки того времени, я ходила с Волшебной горой и Степным волком под мышкой, чтобы произвести впечатление. Не помню, как я читала эти книги. (Чили, возможно, единственная страна, в которой Томас Манн и Герман Гессе были вечными бестселлерами, хотя я себе не представляю, что у нас общего, например, с Нарциссом и Голдьмундом.) В библиотеке деда я наткнулась на коллекцию русских романов и полное собрание сочинений Анри Труайя, который писал длинные семейные саги о жизни в России до и во время Революции. Я перечитала эти книги не раз и годы спустя назвала сына Николасом в честь персонажа Труайя — молодого крестьянина, сияющего как утреннее солнце, который влюбился в супругу своего хозяина и пожертвовал жизнью ради неё. От этой столь романтичной истории, насколько я её помню, у меня даже сейчас льются слёзы. Вот такими были мои любимые книги, и такие они до сих пор: страстные персонажи, благородные причины, смелые мужественные поступки, идеализм приключений и, по возможности, отдалённые места с суровым климатом, как, например, Сибирь или какая-то африканская пустыня, то есть места, которые я даже не думаю посещать. Тропические острова, столь манящие отдыхающих в отпуске, — катастрофа для литературы.
А ещё я ежедневно писала маме в Турцию. Письма задерживались по два месяца, но мы никогда не считали это проблемой, ведь мы — маньяки эпистолярного жанра: мы писали почти ежедневно все сорок пять лет со взаимным обещанием, что по смерти одной из нас другая уничтожит кучу накопленных писем. Без этой гарантии мы бы не писали свободно. Мне бы лучше не думать о трагедии, которая произошла бы, попади наши письма, в которых мы говорили чушь о родственниках и об остальном мире, в неосторожные руки.
