Первое, что говорят о чилийцах, это то, что мы гостеприимные: ведь мы сразу же распахиваем объятия и двери наших домов. Я слышала, как часто рассказывали, что, мол, приезжих иностранцев, которые просят помощи, чтобы определиться с адресом, лично сопровождает специалист и, если люди выглядят крайне потерянными, он даже способен пригласить их к себе домой и предложить еду, а в крайнем случае даже переночевать. Тем не менее я признаюсь, что моя семья не особенно дружелюбная. Мой дядя никому не разрешал дышать около себя, а дедушка набрасывался с палкой на телефон, поскольку считал проявлением неуважения, когда ему звонят без его на то согласия. Он жил, раздражаясь на почтальона, потому что сотрудник приносил корреспонденцию, которую он сам не выписывал. Дядя не распечатывал письма, на которых, бегло взглянув, не видел отправителя. Мои родственники чувствовали себя выше остального человечества, хотя причины этому кажутся мне туманными. Согласно складу ума моего деда нам всегда лучше доверять нашим ближайшим родственникам — остальное человечество весьма подозрительное. Он был ярым католиком, хотя и врагом исповеди, потому что подозревал священников и утверждал, что способен напрямую обратиться к Богу за прощением своих грехов. То же самое он навязывал жене и детям. Несмотря на этот необъяснимый комплекс превосходства, в нашем доме всегда хорошо принимали посетителей, какими подлецами они бы ни были. В этом смысле мы, чилийцы, как арабы пустыни: гость священен и единожды оговорённая дружба становится неразрывной связью.
Нельзя войти в жилище, будь оно богатым или бедным, отказавшись есть и пить, хотя предложат только «кусманчик». Это ещё одна национальная традиция. Поскольку кофе всегда слабый и дорогой — даже Нескафе здесь роскошь — мы пьём больше чая, нежели всё население Азии. В своём последнем путешествии я, восторженная, удивилась, что к нам, наконец-то, пришла культура кофе, и теперь любой, готовый заплатить, найдёт себе эспрессо и капучино, как в Италии. Добавлю мимоходом для спокойствия потенциальных туристов, что мы повсюду располагаем и безупречными общественными банями, и бутилированной водой. Уже вряд ли свалишься с колитом при первом глотке воды, как то было ранее. В определённой мере я об этом сожалею, потому что люди, выросшие на чилийской воде, обладают крепким иммунитетом ко всей известной заразе и ещё неизведанной. Я спокойно пью воду из реки Ганг без видимых эффектов для здоровья, а вот муж, напротив, если чистит зубы где-то за пределами Соединённых Штатов, он подхватывает тиф. В Чили мы не столь утончённые в вопросах чая — любой тёмный отвар и немного сахара кажется нам вкусным. Помимо того, что существует множество местных трав, которым приписывают лечебные свойства, на случаи настоящей хвори у нас есть «собачья вода» — обычная кипячёная вода в чашке со щербинкой. Первое, что мы предлагаем посетителю, это «кусманчик», «водичку» или «винишко». В Чили мы говорим уменьшительными словами, что соответствует нашему стремлению стать невидимыми и нашему ужасу перед хвастовством, пусть даже только на словах. Далее мы предлагаем то, что у нас есть покушать, пресловутый «горшочек вари», — он означает, что хозяйка дома вырвет хлеб изо рта детей, чтобы отдать его гостю, который обязан съесть угощение. Если речь идёт о формальном приглашении, то вполне ожидаем чересчур обильный банкет; при этом преследуется цель оставить гостей с расстройством желудка на несколько дней. Конечно, женщины всегда выполняют тяжёлую работу. Теперь у нас модно, когда мужчины готовят еду, и это истинное несчастье, потому что пока они пожинают лавры, женщине выпадает на долю отмывать горы пригоревших горшков и грязных тарелок. Типичная кухня проста, потому что земля и море — щедрые. Не существует ни фруктов, ни морепродуктов вкуснее наших, в этом я, пожалуй, поклянусь. Чем труднее достать ингредиенты, тем сложнее и острее еда, как это происходит в Индии или в Мексике, где существуют триста способов приготовления риса. У нас всего один, и нам кажется, что его вполне хватает. Творчество, которое нам не нужно, чтобы изобретать оригинальные блюда, мы применяем к названиям, которые у иностранцев вызывают худшие подозрения. У нас встречаются и клейкие безумцы, и головной сыр, и кровавая чистота, и жареные мозги, и дамские пальчики, и рука королевы, и вздохи монахини, и завёрнутые детки, и рваные трусы, и обезьяний хвост и т. д.
Мы — люди с чувством юмора и с удовольствием смеёмся, хотя в глубине души очень серьёзные. О президенте Хорхе Алессандри (1958-1964 гг.), холостяке-невротике, который пил лишь минеральную воду, не разрешал курить в своём присутствии, ходил зимой и летом в пальто и шарфе, люди восхищённо говорили: «До чего печальный дон Хорхе!» Это нас успокаивало, потому что вот он, знак того, что мы в хороших руках: в руках человека серьёзного, а ещё лучше, в руках подавленного старика, который не теряет время на бесполезную радость. Это не означает, что несчастья кажутся нам забавными; мы оттачиваем чувство юмора, когда дела идут плохо, и как всегда, нам скорее кажется, что они идут плохо, мы часто смеёмся. Так мы немного восполняем наше призвание на всё жаловаться. Популярность персонажа меряется вызываемыми им у народа шутками; говорят, что президент Сальвадор Альенде придумывал шутки о себе самом — некоторые даже вгоняли человека в краску — и занимался их распространением. Много лет я вела колонку в журнале и юмористическую программу на телевидении — они были вполне терпимы, потому что особо ни с кем не конкурировали, поскольку в Чили меланхолики все — даже клоуны. Годами позже, когда я уже публиковала похожую колонку в венесуэльской газете, всё вскоре прикрылось, и у меня образовалась куча врагов, потому что у венесуэльцев прямолинейный и менее жестокий юмор.
Моя семья отличается розыгрышами, но ей не хватает утончённости в вопросах юмора. Единственные шутки, которые они понимают, — это немецкие сказки о доне Отто. Взглянем на одну: некая очень элегантная сеньорита случайно пукнула и, чтобы это скрыть, шумно затопала. Тогда дон Отто ей говорит (с немецким акцентом): «Ты сломаешь туфлю, сломаешь другую, но никогда не прозвучишь так, будто вляпалась в фуфло». Написав это, я плачу от смеха. Я пытаюсь рассказать об этом мужу, но рифма непереводима, и даже в Калифорнии у расистской шутки нет ни малейшего изящества. Я росла среди шуток галисийцев, евреев и турков. У нас чёрный юмор, мы не упускаем случай подтрунить над остальными, кто бы они ни были: глухонемые, отсталые, эпилептики, чернокожие, гомосексуалисты, священники, «неработающие» и т. д. Наши шутки затрагивают все религии и расы. Впервые услышав выражение «политически корректный» в сорок пять лет, я так верно и не объяснила своим друзьям и родственникам в Чили, что оно означает. Однажды я захотела раздобыть в Калифорнии собаку из тех, которых специально обучают для слепых, но отстранённых от непосредственного дела, поскольку животные не прошли суровую тренировку. В своём заявлении я неудачно упомянула о том, что хотела бы себе собаку-«отказника», и в ответ по электронной почте меня сухо просветили, что термин «отказник» уже не используется, и теперь говорят, что животное «поменяло род занятий». Кто-нибудь попробует объяснить это в Чили!
Мой смешанный брак с американцем-гринго не так уж и плох. Мы приходим к компромиссу, хотя бóльшую часть времени ни один из нас не понимает того, что говорит собеседник, потому что мы всегда готовы предоставить друг другу презумпцию невиновности. Главное неудобство состоит в том, что мы не разделяем единого чувства юмора. Вилли всё ещё не верит в изящное звучание кастильского языка, а со своей стороны я никогда не знаю, какого чёрта смеётся он. Единственное, что нас единодушно развлекает, — спонтанные речи президента Джорджа У. Буша.
Где рождается ностальгия
Я часто говорю, что для меня ностальгия ведёт отсчёт с военного переворота 1973 года, когда моя страна настолько изменилась, что уже невозможно её узнать, но на самом деле стоит начинать задолго до него. Моё детство и юность отмечены путешествиями и прощаниями. Мне не удавалось обосноваться в каком-то одном месте, я тут же вынужденно собирала чемоданы и отправлялась в другое.
