(((У мамы, ныне одинокой молодой женщины, появились поклонники благодаря разводу с папой и спокойной жизни со своим отцом. Я считала, их было десяток-два. К неоспоримой красоте мамы добавлялся её неземной и уязвимый вид некоторых девушек ушедшей эпохи, которых нет и тени в наше время, когда женщины поднимают тяжести. Её хрупкость оказалась очень привлекательной, рядом с которой даже слабак чувствовал себя сильным мужчиной. Мама была из тех, кого хочется защищать, тогда как я — скорее танк в полной боевой готовности. Вместо того чтобы одеться во всё чёрное и рыдать о том, что её бросил легкомысленный муж, как от неё ожидали, мама развлекалась как могла, поскольку в то время дамам запрещали в одиночку ходить даже в чайный салон, не говоря уж о кино. Представляющие какой-либо интерес фильмы цензура классифицировала как «не рекомендуемые молодым девушкам», а значит, их смотрели исключительно в компании мужчин-родственников, отвечающих за моральный ущерб, который якобы нанесёт кино чувствительной женской психике. Сохранилось несколько фотографий тех лет, на которых мама очень похожа на младшую сестру актрисы Авы Гарднер. Она обладала природной красотой: сияющей кожей, лёгким смехом, классическими чертами лица и огромной врождённой элегантностью — более чем достаточно поводов у дурных языков, чтобы не оставлять маму в покое.))) Если её платонические поклонники пугались лицемерного сантьягского общества, представьте себе скандал, который бы разразился, когда бы узнали о любви мамы к женатому мужчине — отцу четверых детей и племяннику епископа.
Среди многих кандидатов мама выбрала самого уродливого. Рамон Уидоборо походил на зелёную жабу, но от поцелуя с любовью становился принцем, как то бывает в сказках, и теперь я клянусь, что он — красавец. Тайные взаимоотношения существовали всегда, в этом мы, чилийцы, — народ опытный, но этот роман был вовсе не тайным, и скоро стал секретом Полишинеля. Не в силах сдержать свою дочь или помешать скандалу, дед решительно положил этому конец и привёл возлюбленного к себе домой, противостоя всему обществу и церкви. Епископ лично явился всё уладить, но дед любезно проводил его обратно к двери под тем предлогом, что они с дочерью разберутся со своими грехами лично. Со временем этот возлюбленный стал моим отчимом, несравненным дядей Рамоном, другом, советчиком и единственным настоящим отцом. Хотя когда он только заселился в наш дом, я считала его своим врагом и изо всех сил годами устраивала ему невыносимую жизнь. Спустя пятьдесят лет он уверяет, мол, это правда, что я никогда не объявляла ему войны. Он так говорит из чистого благородства, чтобы успокоить мою совесть, потому что я хорошо помню свои планы насчёт его медленной и болезненной смерти.
Возможно, Чили — единственная страна в галактике, где не существует развода, потому что никто не осмеливается идти наперекор священникам, несмотря на то, что 71% населения требует его уже давно. (((И даже депутат, не раз разведённый и быстро меняющий женщин, не перечит священникам. Отчего год за годом так и дремлет закон о разводе в папке ожидающих решения вопросов, но даже при его одобрении останется столько неоднозначностей и оговорок, что скорее захочется убить спутника жизни, нежели развестись. Моя лучшая подруга, уставшая ждать аннулирования своего брака, ежедневно просматривала раздел «некрологи» в прессе, надеясь увидеть там имя мужа. Она так и не осмелилась молиться о том, чтобы человека наконец-то настигла заслуженная смерть, но если бы она добровольно попросила об этом отца Уртадо, он, несомненно, устроил бы всё в лучшем виде. Юридические уловки уже более века помогают множеству пар расторгать браки. Так поступили мои родители. Хватило связей моего деда и его завещания, чтобы словно по волшебству исчез мой отец, а маму по закону объявили одинокой с тремя незаконнорожденными детьми, точнее, «предполагаемыми», как их называет тот же закон. Отец молча подписал бумаги, как только человека убедили в том, что ему не придётся содержать детей. Процедура аннулирования такова: ряд лжесвидетелей тщетно клянутся перед судьёй, а тот притворяется, что верит всему слышанному. Чтобы добыть необходимую бумагу, нужен юрист, считающий, что время — деньги, поскольку получает почасовую оплату, отчего заинтересован в продолжительности процедуры. Адвокат признаёт незаконным аннулирование брака только при обоюдном согласии супругов, ведь если кто-либо из них не поддержит обман, что имело место между моим отчимом и его первой женой, судебного дела не будет. В результате мужчины и женщины сочетаются браком и разводятся вообще без документов — так поступало большинство моих знакомых.))) Пока я пишу свои размышления, это в третьем тысячелетии, закон о разводе всё ещё не принят, несмотря на то что президент Республики аннулировал первый брак и опять женился. Такими темпами мама и дядя Рамон, восьмидесятилетние старики, которые живут вместе уже далеко за полвека, умрут, так и не узаконив своё положение. Им обоим это уже не важно, хоть они могут, но не женятся; предпочитают, чтобы их запомнили легендарными любовниками.
Дядя Рамон работал в Министерстве внешних отношений, как и отец, на короткое время он обосновался в надёжном доме деда в качестве незаконного зятя, а затем отправился по делам дипломатии в Боливию. Это было начало пятидесятых годов. Мама и мы, дети, поехали за ним.
Перед самим путешествием я жила с убеждением, что все семьи — как моя, что Чили — центр Вселенной и что у остального человечества наш внешний вид и их родной язык — кастильский. Английский и французский языки — только школьные дисциплины, как геометрия. Едва мы пересекли границу, первое, что закралось мне в душу, — необъятность мира. И я поняла, что никто, ни один человек, не знал о том, до чего особенной была моя семья. Я быстро почувствовала, как это — быть отверженной. Как только мы оставили Чили и отправились по странам, из одной в другую, я стала другим ребёнком в квартале, чужой в школе. Я, иначе одевающаяся чудачка, даже не говорила, как все остальные. Мне не терпелось вернуться к себе, на знакомую территорию в Сантьяго. Когда, несколько лет спустя, это, наконец, произошло, я тоже там не прижилась. Я слишком долго пробыла за границей. Быть иностранкой, кем я была всегда, означает, что мне следует прилагать куда больше усилий, нежели коренным жителям, отчего я постоянно начеку и вынуждена развивать гибкость, чтобы приспособиться к различному окружению. У этого условия есть некоторые выгоды для человека, который зарабатывает на жизнь, наблюдая: ничего мне не кажется естественным, почти всё меня удивляет. Я задаю глупые вопросы, но иногда они адресованы адекватным людям, и так я получаю темы для своих романов.
Честно говоря, черта Вилли, которая меня больше всего привлекает, это его вызывающее и доверчивое поведение. Он не сомневается ни в себе самом, ни в обстоятельствах. Он всегда жил в одной стране, умеет покупать по каталогу, голосовать по почте, открывать пачку аспирина и знает, куда звонить, если затопит кухню. Я завидую его самоуверенности: ему вполне комфортно в своём теле, со своим языком, в своей стране и жизни. Есть определённая свежесть и невинность в людях, которые всегда остаются на одном и том же месте и рассчитывают на своих единомышленников по всему миру. В отличие от тех из нас, кто, развиваясь, не раз сталкивался с суровой нуждой. Поскольку нам не хватает корней и свидетелей прошлого, нам стоит доверять памяти, чтобы продолжить наши жизни; но память всегда расплывчата, и полагаться на неё неуместно. У событий моего прошлого нет чётких границ, они испаряются, словно бы моя жизнь — череда иллюзий, мимолётных образов, дел, которые я не понимаю или понимаю наполовину. У меня вообще нет никакой ясности. Мне не удаётся прочувствовать Чили как географическое место с определёнными ценными характеристиками, территорию ограниченную и реальную. Я вижу страну, как видят деревенские дороги в сумерках, когда тени от тополей обманывают зрение, и пейзаж кажется всего лишь сном.
