Ничего странного во всём этом нет. Половина Чили руководствуется гороскопом, обращается к гадалкам или туманным прогнозам Книги Перемен, а другая половина вешает на шею кристаллы или изучает Фэн-шуй. Любовные консультации в сфере чувств по телевизору решают проблемы с помощью карт Таро. Бóльшая часть старых активистов от левых занимаются духовными практиками. (Среди повстанцев и эзотериков есть диалектический переход, который я никак не установлю.) (((Сеансы бабушки, на мой взгляд, разумнее всяких просьб к святым, покупки индульгенций с последующим обретением рая или паломничества к местным святыням в переполненных автобусах. Я не раз слышала разговоры о том, как бабушка, не касаясь сахарницы, передвигала её исключительно силой духа. Сомневаюсь, что я сама видела это воочию когда-либо, но, слыша о нём многократно, я невольно убедилась в правдивости факта. Я не помню эту сахарницу. Кажется, её венчал женоподобный принц, которым в столовой звали прислугу, чтобы сменить блюдо. Не знаю, приснился ли мне этот эпизод либо я всё выдумала, а, возможно, он реально произошёл. Я вижу, как по скатерти бесшумно скользит колокольчик, будто принц ожил. Он сделал олимпийский круг и, к удивлению едоков, остановился рядом с бабушкой, сидящей во главе стола. Что-то подобное происходит со многими событиями, которые я переживаю, или вроде бы переживаю, но если положить их на бумагу и добавить логики, они оказываются неправдоподобными, хотя меня это уже не волнует. Разве важно произошло ли что-то на самом деле или это просто моя выдумка? В любом случае, жизнь — всего лишь сон.
Я не унаследовала экстрасенсорных способностей бабушки, но она открыла моё сознание к тайнам мира. Я принимаю тот факт, что всё возможно. Она утверждала, что у реальности множество измерений, и не целесообразно полагаться лишь на разум и ограниченные человеческие чувства, желая понять жизнь. Существуют и другие средства восприятия, как например, инстинкт, воображение, сны, эмоции, интуиция.))) Я влилась в магический реализм задолго до так называемого «бума» латиноамериканской литературы, благодаря которому она стала модной. Он служил мне в работе, потому что я проверяла каждую книгу на тот же критерий, которым бабушка руководствовалась на своих сеансах: нежно призывая духов, чтобы рассказать об их жизнях. Литературные персонажи, как являвшиеся бабушке, существа хрупкие и пугливые, с которыми лучше обращаться с умом, чтобы им было удобно на страницах.
От этих являвшихся, самодвижущихся столов, чудотворных святых и дьяволов с зелёными лапами в общественном транспорте становятся куда интереснее и жизнь и смерть. Скорбящие души не признают границ. В Чили у меня есть друг, который просыпается по ночам от посещения каких-то высоких и тощих африканцев, одетых в туники и вооружённых копьями, и их видит только он. Его жена спит рядом и никогда не видела африканцев, только двух англичанок XIX века, которые к ним заходили. У другой моей подруги в Сантьяго в её доме загадочно падали лампы и опрокидывались стулья, но она нашла причину явлениям в костях датского географа, похороненного во внутреннем дворе рядом с картами и его записной книжкой. Каким образом настолько далеко зашёл бедный мертвец? Мы никогда об этом не узнаем, но, после того как по нему прочли несколько молитв новенны и заказали не одну службу, несчастный географ испарился. Кажется, что всю жизнь он был кальвинистом или лютеранином, и ему не нравились католические обряды.
Бабушка утверждала, что пространство полно присутствий мёртвых и живых — все вперемежку. Потрясающая мысль, вот отчего мы с мужем построили на севере Калифорнии большой дом с высокими потолками, балками и арками, которые манят призраков различных времён и широт, особенно призраков юга. В попытке подражать домине моих прадедушки и прабабушки мы подорвали его с помощью усиленной и расточительной работы, нападая на двери ударами молотка, мы мазали стены краской, разъедали железо кислотой и топтали садовые кусты. Результат получился вполне убедительным; думаю, что у нас обоснуется далеко не одна рассеянная душа, обманутая видом собственности. Время его векового внешнего разрушения соседи наблюдали с улицы с открытым ртом, не понимая, зачем мы строим новый дом, если так любим старый. Причина в том, что в Калифорнии больше нет колониального чилийского стиля, и в любом случае ничто не стареет. Не забудем, что до 1849 года города Сан-Франциско не было, на его месте стояла деревня под названием Йерба-Буэна, населённая горстками мексиканцев и мормонов, в которой единственными посетителями были торговцы кожей. Речь идёт о золотой лихорадке, которая привлекла толпы. Дом, похожий на наш, исторически невозможен в здешних местах.
(((Пейзаж детства
Очень сложно определить, что представляет собой типичная чилийская семья, но я не ошибусь, если скажу, что в моём случае это не так. Я не была типичной молодой девушкой, согласно устоям среды, в которой выросла, то есть, как говорится, с меня как с гуся вода. Я немного опишу свою молодость, и посмотрим, не осветлю ли я по ходу дела некоторые аспекты чилийского народа, который тогда был более нетерпимым, нежели теперь, что о многом говорит. Вторая мировая война — катаклизм, потрясший мир и изменивший всё: от геополитики и науки до обычаев, культуры и искусства. Новые мысли бесцеремонно смели те, на которых основывалось общество предыдущие столетия, но инновациям потребовалось немало времени, чтобы преодолеть два океана или пересечь непроходимую стену Анд. В Чили пришло всё, правда, опоздав на несколько лет.
Моя ясновидящая бабушка внезапно умерла от лейкемии. Она не боролась за жизнь, а с энтузиазмом предалась смерти, потому что горела желанием попасть на небеса. В жизни ей повезло быть любимой и оберегаемой мужем, охотно мирившимся с её чудаковатостью, а иначе её бы заперли в приюте для душевнобольных.))) Я читала несколько личных писем бабушки, где она выказывает себя меланхоличной женщиной с нездоровым очарованием к смерти; однако я помню её сияющим созданием, ироничным человеком с непреодолимым желанием жить. Её отсутствие ощущалось как ветер стихийных бедствий, дом погрузился в траур, и я узнала, что такое бояться. Я боялась дьявола, который появлялся в зеркалах, блуждающих по углам призраков, крыс в подвале. Я страшилась того, что умрёт моя мама и меня отдадут в приют, что появится мой отец — человек, чьего имени нельзя было произносить, — и увезёт меня далеко, боялась совершить грехи и отправиться в ад, цыганок и кукушек, которыми мне грозила нянька. В конце концов это список нескончаемый, и у нас было полно причин, чтобы жить в ужасе.
Дедушка, взбешённый тем, что не стало величайшей любви его жизни, оделся во всё чёрное с головы до ног, перекрасил мебель в тот же цвет и запретил вечеринки, музыку, цветы и сладкое. Он проводил день в офисе, обедал в центре, ужинал в Объединённом Клубе, а по выходным играл в гольф и баскетбол или уходил в горы кататься на лыжах. Он стал чуть ли не первым инициатором этого вида спорта во времена, когда подниматься на площадки приравнивалось одиссее восхождения на Эверест. Дед никогда не представлял себе, что однажды Чили станет средоточием зимних видов спорта, куда приедут тренироваться олимпийские команды со всего мира. Мы виделись лишь минуту рано утром; однако он оказался решающим человеком в становлении меня как личности. Перед уходом в школу мы с братьями заходили поприветствовать деда. Он принимал нас в своей комнате с траурной мебелью, пахнущей английским мылом бренда «Лайфбой». Дед никогда с нами не сюсюкался — он считал нежности чем-то нездоровым, — хотя его слово одобрения стоило поистине заслужить. Позже, примерно в семь лет, когда я уже бегло читала газеты и задавала вопросы, он заметил моё присутствие, и между нами начались отношения, которые не закончились и далеко после его смерти. По сей день я ношу в себе частичку дедушкиного характера и вдохновляюсь рассказанными им анекдотами.
Моё детство было невесёлым, хотя интересным. Я не скучала благодаря книгам дяди Пабло, холостяка на ту пору и всё ещё живущего с нами. Он был неутомимым читателем; тома его книг кучами лежали на полу — все в пыли и паутине. Он крал книги из библиотек и у друзей без зазрения совести, поскольку полагал, что весь напечатанный материал — за исключением его собственного — был достоянием человечества. Дядя разрешал мне их читать, потому что любой ценой предполагал наделить меня своей жадностью к чтению. Он подарил мне куклу, когда я закончила читать «Войну и мир», толстую книгу с микроскопическими буквами. В доме не было цензуры, но дед не разрешал зажигать свет в моей комнате после девяти вечера, поэтому дядя Пабло подарил мне фонарь. Лучшие воспоминания тех лет — книги, которые я проглатывала под простынями с фонарём. Мы, чилийские дети, читали романы Эмиля Сальгари и Жюля Верна, Сокровище молодости и сборники назидательных историй, которые поощряли послушание и чистоту, считая их наивысшими добродетелями. Мы просматривали журнал Пенека, который выходил еженедельно по средам. Со вторника я ждала у двери и не допускала, чтобы он попал в руки братьев раньше, чем ко мне. Я поглощала журнал как аперитив, а затем увлекалась более сочными блюдами, например романами «Анна Каренина» и «Отверженные». На десерт я лакомилась волшебными сказками. Эти великолепные книги позволяли мне убегать от более чем тоскливой реальности дома, погружённого в траур. В нём мы, дети, как и коты, считались обузой.
