— А как же дзюдо? Когда я ушел со службы в порту, я был чемпионом дзюдо. Тогда много кто увлекался, но я был лучшим. Я мог уложить всю деревню. — Он выставил руку, демонстрируя выпад.
— Получается, с возрастом ты усох?
— А я ему верю, — воскликнул Жак.
— А что, если и он в это верит, — сказала Джина, — разве не это главное?
— Я говорю правду. Я двадцать лет сохранял навыки дзюдоиста. Это помогло мне стерпеть многое, и толку в том не было никакого, но я не хотел пользоваться приемами, не хотел прибегать к силе. Я говорил себе, придет день, и ты ею воспользуешься, проявишь свое благородство, случай обязательно подвернется, ты не переживай. Но этого не случилось. Такая история.
— Простите, — сказала Диана, — но лучше бы вы воспользовались своими умениями по отношению к ней, — что-то придумали с этим дзюдо.
— Нет, ничего бы не вышло. Очень скоро она превратила меня в мужчину, которого уже никто не полюбит, ни одна женщина, даже она сама.
— Ты сам все это себе напридумывал, — воскликнул Люди.
— Нет, я стал мужчиной без гордости и, как она, без… тяги к любви. — Он удрученно добавил: — Но она была мне верна, как собака, ни разу за двадцать лет ни на кого не взглянула.
— И правда, — печально сказал Люди, — женственность в браке растрачивается. — Он посмотрел на Джину, которая уже теряла терпение.
— Не всегда, — сказал Жак, — кто-то ее сохраняет. Не обобщай.
— Так что с кюре? — воскликнула Джина. — Он приходил?
— Приходил, вернется вечером, — ответил старик, — но, — он посмотрел на жену, — думаю, мы смиримся, четыре дня прошло. Начальник таможни тоже приходил.
Женщина опустила глаза и вздохнула. Они помолчали.
— Мне кажется, — сказал бакалейщик, — я стал какой-то злой.
— О, нет! — воскликнула Диана.
— Да, все из-за дзюдо, я так и не воспользовался тем, что умею…
— А почему начальник таможни, а не кто-то еще? — осведомился Жак. Он посмотрел на Жана, натянуто улыбнувшись.
— Слишком долго искал случая проявить благородство, если бы я мог, то как-то спровоцировал бы ситуацию. — Он налил стакан вина. Должно быть, с утра он выпил уже порядочно. Он предложил выпить Жаку, тот согласился.
— Случай проявить благородство, — проговорил тихо Люди, — или, может, что-то другое…
— Так что, вы собираетесь уезжать? — Джина обратилась к старухе.
— Мы здесь уже четыре дня.
— Все ждут случая проявить благородство, — произнес Жак, — и никто никогда не прибегает к приемам дзюдо. — Он обращался к Люди. — Не стоит себя изводить. Таков наш удел.
— И все же, — проговорил Люди.
— Нет, — воскликнула Сара, — не все ждут подобного случая.
— Бакалейщик, — сказала Диана, — вам лучше отправиться в город.
— Слишком поздно. Что мне теперь делать в городе? Кинуться под машину?
— Да, так бывает, — сказал Люди, — просыпаешься однажды, а уже поздно. Я раньше не верил…
— Если веришь в такое, — сказала Джина, — чего ждать от будущего?
— В город едут, когда есть тяга, — сказал бакалейщик. — Тяга к любви, к чему же еще. Как мне нравились города, до безумия! Очень долго мне снились цветные сны с городами, я шел куда хотел. Но одних только снов мало, и я обозлился.
— Забавно, — сказала Диана. — Мне казалось, если хочешь провести отпуск в уединении, цветные сны с воображаемыми городами больше не снятся. Ну, это мое мнение.
— Чтобы покончить с уединением, — сказала Джина, — в любом уголке мира, где бы вы не были, ходят поезда, корабли и автобусы.
Люди вздрогнул, затем заулыбался Диане.
— Брак… — напряженно проговорил он.
Бакалейщик выпил еще стакан вина. Собственные слова его очаровывали и огорчали одновременно.
— Вам казалось, — начал Жак, — что в воображаемых городах представится случай проявить благородство?
— Да. В моих снах по ночам, а порой даже и днем, за несчастным прилавком. Особенно, когда она занималась учетом. Мне снилось, что я защищаю женщину, одну и ту же, которую видел, когда мне было пятнадцать, в кинотеатре, к ней лезли хулиганы на улице, залитой солнцем. Они приставали к ней, и я никогда не думал узнать почему. Появлялся я, раскидывал их по сторонам, и мы — она и я — уходили в город. Я постарел, а женщина в этих снах осталась прежней. Почему она снилась мне, когда жена занималась учетом? Не знаю. Надо подумать. Отныне я решил заниматься собственной жизнью.
— Уже половина первого, — произнесла Джина. — Не знаю, когда мы будем обедать.
— Ох, — воскликнул Люди, — довольно уже этих расписаний!
— Если бы я вас увидела, — сказала Диана, — то пошла с вами в город, куда бы вы захотели.
Бакалейщик поднял голову и в первый раз засмеялся.
— О, мадам!
Все, улыбаясь, посмотрели на Диану. Она покраснела.
— И правда, — сказал Жак, — она бы пошла с вами.
— А она — нет, — сказал Люди, указывая на Джину.
— И она тоже, — сказал Жак, указывая на Сару, — она бы точно пошла с вами. Видите, все же есть такие, которые бы пошли с вами…
— Я тоже думаю, — сказал Жан, — что они бы с вами пошли. — Он взял стакан с ящика, налил вина и выпил.
— Вы тоже это знаете? — спросил его Жак.
— Что? Что они бы с ним пошли?
— Да.
— Такие вещи легко понять.
— Это правда, — сказал Люди, — с женщинами все сразу ясно. Сразу можно узнать тех, которые бы с ним не пошли.
— Правда, — ответил Жак.
Все замолчали. Бакалейщик был на седьмом небе.
— Я вот думаю, чего ты все время до меня докапываешься, — закричала Джина, — если даже… если даже мой женский взгляд на какие-то вещи… тебя не устраивает!..
— И то верно, — сказал Люди, — невозможно вместе прожить все жизни. Это не значит, что мне не нравится, как живем мы с тобой.
— Иногда, — сказала Джина спокойно, — можно и ошибиться. Иногда те, которые так не выглядят, идут с мужчинами из городов в далекие дали. Но такие об этом не говорят.
— Верно, — сказала Сара.
— Да, — сказал Жак.
Люди улыбнулся Джине, но Джина улыбкой ему не ответила.
— А он, — молвил старик, весь в своих мыслях, указывая на ящик, — он города не любил, только эти проклятые горы.
— Сарагосу, — сказала старуха.
— Да… потому что туда он не мог поехать.
Старуха опять смотрела на ящик и тихонько стонала.
— Хватит уже, — воскликнула Джина, — пора обедать. — Она показала на старуху.
— Нет, — сказала Диана.
— Да, пойдем! — сказал Люди.
Он попрощался и ушел. Все последовали за ним. Сара пошла рядом, взяв Люди под руку.
— Она тоже гордится, — сказал Люди, — что никогда не меняется. Одно к одному. Он точно так же мог говорить и о ней.
Он обнял Сару. Жан, Жак и Диана шли позади молча, слушая, о чем говорят Люди с Сарой. Джина всех опередила, засунув руки в карманы шорт и надменно посвистывая.
— Вот сумасшедшая, чокнутая, — сказал Люди, — и еще гордится, да, гордится, что глухая ко всему, что ей говорят. — Он прижал Сару к себе.
— Моя девочка. Но, знаешь, она никогда не изменится, до самой смерти.
— Ты всегда будешь любить ее такой, какая она есть. И мы тоже.
— Ох! Не знаю.
— Я в это верю. Так любят, — не знаю, — море. И потом, может, тебе нужна именно такая, тяжело дающаяся любовь.
— Ты знаешь, я уже несколько лет думаю, что мог бы любить, например, совсем молоденькую девушку… Но, в то же время, я не в силах представить, что разлюблю ее, как-то без нее обойдусь… Это нет, никогда. Раньше я и помыслить не мог о другой женщине. Так что, видишь, вещи все же меняются. — Он говорил очень тихо, никто его слов не слышал.
— Но она знает об этом, она все знает. А почему именно молоденькую?
— Сам не знаю. Девушки не понимают, к чему стремиться, они хотят всего и не хотят ничего, им нужны крайности. Но любить девушку значит не любить никого, она исчезнет, изменится, превратившись в женщину. И все же я об этом иногда думаю. Это мой сон о цветных городах.
— Понимаю.
Джину опять стало видно за поворотом, она сбегала по склону, по-прежнему надменно посвистывая.
