— Знаешь, мне эта идея не нравится.

— А мне нравится.

Он положил сигарету в пепельницу, зажег лампу и посмотрел на нее при свете.

— Думаешь, Джине никогда не хочется изменить Люди?

— Думаю, нет. Но в точности никогда не знаешь.

— Почему есть женщины, подобные Джине?

— Понятия не имею. Они о таком и не думают. Ну, можно предположить…

Он не ответил.

— Но ведь для тебя было б невыносимо, — сказала Сара, — если б женщина о таком не думала.

— И правда.

Он вновь посмотрел на нее, погладил по волосам.

— Ты уже не так огорчаешься из-за отпуска. Ох, как же я этого ждал!

— Ты именно так это воспринимаешь?

— Именно так. Это сразу стало заметно. Даже слышно по голосу.

— К этому месту ведь привыкаешь, да?

Он выключил свет. Прошло несколько минут.

— Я плохо вот привыкаю, — сказал Жак. — Конечно, тут море, Люди, вроде как все нормально.

— Где-то же надо проводить отпуск?

— Наверное, — сказал он в нерешительности, — но мне не очень нравится так к этому относиться.

На следующий день по-прежнему стояла жара.

Ночью не было даже намека на дождь. Ветер дул слабый, и огонь в горах продвинулся недалеко. Сара снова проснулась первой, снова около десяти. Она отыскала ребенка на том же месте, что накануне, он сидел на ступенях веранды и глядел на сад, терзаемый солнцем.

— Смотрю, как бегают ящерицы, — сказал он.

С голыми ягодицами, в одной рубашке, он неотрывно смотрел на заросли горькой тыквы, из которых, по его мнению, появлялись ящерицы, стремившиеся к тростникам у реки. Она прошла на кухню. Домработница всегда варила кофе заранее. Подогревать его Сара не стала. Она выпила большую чашку — после жарких ночей, как и после спиртного, ее мучила жажда, — потом вернулась, закурила и села на ступенях рядом с ребенком.

И, поскольку был отпуск, ей не оставалось ничего другого, как ждать прихода Люди или Дианы.

Глядя вдаль на заросли горькой тыквы, малыш по-прежнему выслеживал ящериц.

— Много ящериц видел?

— Мильон, — ребенок задумался, — два мильона, не меньше. — Он повернулся к матери, но мысли его были далеко. — А папа?

— Спит. Хочешь есть?

— Я скрал хлеб на кухне, хочу, чтобы папа поймал мне ящерицу.

Она склонилась над ним, поцеловала. Как всегда, почувствовала напитанный солнцем запах.

— Ты что, сам справился и позавтракал?

— Я сходил к Жанне, она сказала: «Вот черт!» Тогда я пошел на кухню и взял в шкафу хлеба.

— Я бы дала тебе молока, — сказала как будто самой себе Сара, — но к утру оно здесь уже кислое. Давай я сделаю чай. Будешь чай?

— Да, а когда папа проснется, я скажу ему, чтобы он поймал ящерицу, и посажу ее в ящик.

Она вновь склонилась к нему и поцеловала, опять вдохнула — до головокружения — солнечный запах детских волос.

— Люблю тебя сильнее, чем целое море! — сказала она.

— А океан?

— Сильнее океана. Сильнее всего на свете!

— А если на свете этого нет?

— Сильнее всего, что есть на Земле, и всего, чего на ней нету!

— Я тоже, — рассеянно сказал ребенок, — а вот чего бы мне хотелось, так это красную ящерицу! Папа сказал, такие бывают.

— Бывают.

Она взяла его на руки, но он начал отбиваться, весь в мыслях о ящерицах. Она опустила его на землю, и малыш сразу вернулся к своей неустанной слежке.

Она пошла обратно, выпила еще кофе и заварила чай. Домработница встала. Она явилась на кухню потягиваясь и зевая. Должно быть, уснула она очень поздно. Косметика осталась со вчерашнего вечера, завитые волосы растрепались, лицо было какое-то разнузданное и перепачканное. Жара была настолько выматывающей, что редко хватало сил друг друга приветствовать. Домработница молча налила холодного кофе и, подобно сомнамбуле, отправилась в ванную. После встал Жак. Он подошел к Саре, поцеловал ее без единого слова и тоже выпил чашку холодного кофе. После он сделал то же, что Сара, — устроился на ступенях веранды. Она слышала, как он, изможденный, что-то говорит там о красных ящерицах. Чай заварился, и она принесла чашку ребенку.

— Ну и ночка, — произнес Жак. — Но после кофе немного лучше.

— Пора, пора уже пойти дождику.

Ребенок залпом выпил чай и просил еще. Дети и растения изнемогали от жажды.

— Два часа спал на веранде, постель просто горела. Я весь одуревший.

— Мы все, кроме Люди. — Она села на ступенях подле него.

— Папа, красная ящерица!

— Таких не бывает, — воскликнул Жак.

Он пошел на кухню, набрал кувшин холодной воды и отправился умываться в саду, возле горьких тыкв.

— Бедные дурацкие тыквы, ничего им больше не светит, — сказал он.

Она тоже пошла на кухню, наполнила кувшин и долго ополаскивала ребенка, на этот раз возле цинний. Рыбак за забором смотрел на них, улыбаясь. Ребенок, зажмурившись, звонко смеялся. Она еще трижды наполняла кувшин и лила на него воду долго, медленно.

— Как хорошо, что в скважине еще есть вода! — воскликнул рыбак.

— И правда!

Она не стала вытирать малыша, позволив ему голышом побегать по саду, чтобы он дольше ощущал свежесть.

На крыльцо вышла домработница — готовая, подкрашенная, с тряпкой в руке.

— Что будете? Я подыхаю.

— Да мы все подыхаем! — ответил Жак.

Сара умылась, как Жак, возле стеблей горькой тыквы. Потом, поскольку ванная наконец освободилась, она оделась и причесалась, делая все очень медленно. Вероятно, еще медленнее, чем просто из-за жары.

Так прошел целый час.

Жак, сидя на ступенях веранды, курил и смотрел на реку. С ребенком он не играл, сидел молча. Слишком жаркими были ночи. Сон выматывал. И по утрам — ничем не занятым, тяжким, — требовалось долго приходить в себя. Сара наконец села возле него. Приближалась пора купаний. Наступал час Корнеля*, когда приходилось выбирать поход к морю.

— Мне немного лучше, — сказала Сара. — А тебе?

— Нормально, — он посмотрел на нее, — а тебе, кажется, на самом деле уже хорошо.

— Да, получше. Во всем мире жара.

— Может быть. Но теперь, кажется, мне самому тут не нравится. — Он закурил. — Так что? О чем вы разговаривали?

— Обо всем и ни о чем.

— А еще?

— Да как обычно.

— Понятно.

Отсылка к Сиду и проблеме выбора между чувством и долгом.

— Забавно, мне бы в голову не пришло спрашивать, что вы обсуждали с Дианой.

— С Дианой все по-другому, — ответил он, поколебавшись, — ты прекрасно знаешь, я отдал ее тебе.

— Знаю.

Жак потянулся.

— Как же я хочу путешествовать! — воскликнул он. — Поехать куда-нибудь.

— А когда ты отдал ее мне?

— Какая разница?

— Я сказала, что знаю, но я не придавала этому такого значения.

— Да уже не помню… года два назад… Что это меняет?

— Ничего. Мне уже не хочется уезжать.

— А мне хочется. Хочется отправиться в путешествие. Я прямо подыхаю. Года два не работать и путешествовать.

— Жить в отелях, наверное, чудесно. Диана часто живет в отелях.

— Да. Думаю, ей это нужнее, чем кому-то еще.

— Наверное. Мне бы тоже так хотелось. Например, вот сейчас. А почему ей нужнее?

— Как сказать? Ей сложнее обустраиваться, пускать корни…

— Ей везет, она очень умная.

— Как одно с другим связано?

— Да никак. Просто размышляю. Это самая умная женщина из всех, что ты знаешь.

— Думаю, да. Но это ничего особенного не значит.

— Жаль.

— Что именно?

— Что ты отдал ее мне.

— Почему?

— Потому что я не знаю, что с этим умом делать.

— Это попросту самомнение. Кстати, мне на него тоже плевать.

— Ты всегда так говоришь. Я сама теперь не очень-то понимаю, зачем этот ум нужен.

— Нет, — воскликнул Жак. — Это просто непомерное самомнение.

— Если ты так уверен, ладно.

— Как же ты порой умеешь трепать мне нервы. — Жак встал, пошел на кухню, налил чашку холодного кофе и вернулся. — Думаю, я все же отправлюсь путешествовать.