Это была высокая и костлявая мулатка, душа вечеринки, с большими, словно немного удивленными глазами, которые уже закрывались: ей страшно хотелось спать. Она отошла передохнуть, совсем недалеко от сцены — вон лоснится от пота ее длинная обнаженная спина, ведь все ее тело обливается потом в этом вечернем платье с блестками. Она всегда потела, когда пела, и потела так обильно, что, будь ее воля, выходила бы на сцену голой. В данный момент она испытывала потребность найти туалетную комнату и промокнуть каждый укромный уголок своего тела — настолько мокрого, будто она только вышла из моря. Но ей помешала усталость, и она не пошла в туалет, а просто переводила дух за краем сцены, на которой продолжал играть их «Угрюм-бэнд». Она пела с середины дня и всю ночь напролет, и теперь ей требовалось отдышаться, что в ее случае означало смочить горло своим секретным средством — ромом с лимоном. И вот она дремала на ногах недалеко от танцевальных подмостков, опершись на черную сцену, на которой наяривал «Угрюм-бэнд». Это были самые востребованные подмостки; вокруг них толпились гуляки, требуя сыграть для них разнообразные танцевальные мелодии.

В громыхании музыки отличить крик радости от предсмертного вопля было никак невозможно.

Чаррита Лус жадно поглощала свой напиток. В голове ее по кругу крутились вопросы, который сейчас час и сколько еще продлится гулянка, когда некая тень, делая вид, что обнимает, на самом деле увлекла ее на пол и затащила под сцену, лицом вверх, уволокла в пустое пространство между землей и основанием сцены; и уже оттуда Чаррита Лус, со ртом, зажатым рукой, похожей на когтистую лапу, бессильно глядела на бурное море отплясывающей вокруг обуви. Там эта тень ею овладела. Чаррите все-таки удалось освободить лицо, и она стала кусаться, бороться, но хищная челюсть тени сомкнулась на ее шее и убила ее голос, заставив Чарриту Лус умолкнуть навсегда.

Лус, жена дядюшки Лусиано, с их дочерями Соль и Луной, а также Сельмира, жена дядюшки Баррунто, давно покинули столовую и, скучая, бродили от беседки к беседке по саду. Слишком поздно обе матроны достигли соглашения об общем требовании к своим мужьям — уехать с вечеринки. И когда они возвращались уже в столовую к своим супругам, шагая по коридорам первого этажа, некие тени, вынырнувшие из темноты, без всяких прелюдий втянули их всех, матрон и девочек, в маленькую гостиную. Там Сельмира принялась отчитывать обхватившую ее тень, выражаясь следующим образом: «Не прикасайтесь ко мне, грязная вы крыса», — но лучше б ей было ничего не говорить, хотя и это вряд ли бы чем-то ей помогло: на глазах Лус и ее дочек, не верящих в то, что видят, грязная крыса крепко, как щипцами, зажала шею Сельмиры и развернула так, что голова ее стала смотреть назад. После чего крыса сорвала с нее платье, прислонила к креслу, и все пришли в изумление: на обнаженном трупе обнаружилась, как сначала показалось, татуировка. Но нет, это была не татуировка: ее просто заклеймили — тавром на ягодице, как клеймят скот. Взвизгнув, Лус попыталась бежать. Она обезумела, увидев, что с ее девочек зубами срывают одежду, и лишилась чувств, или у нее разорвалось сердце — ни одна из теней не удосужилась установить, что с ней приключилось: теперь их вниманием овладели Соль и Луна. Обеих ждало то же, что уже произошло с Амалией Пиньерос и что еще произойдет со многими другими.

Исчезла учительница Фернанда Фернандес, которая прогуливалась по саду в компании просватанных невест Эстер, Аны и Брунеты. Все они просто испарились, как и многие другие женщины, увлеченные тенями во тьму. Фернанда Фернандес хотела было уйти с вечеринки сразу после драки с Арменией, но, на свою беду, осталась. Она была до глубины души задета отсутствием к ней сочувствия со стороны мелькающих по саду теней да и вообще страдала нерешительностью: к примеру, утром она приняла решение на вечеринку не ходить, однако все изменилось после телефонного звонка Далило Альфаро, директора школы, в которой она работала: тот велел ей пойти. Так что она принарядилась и пришла, и случилось то, что случилось.

Та же участь постигла женихов — Тео, Чео и Антона, искавших по всему дому своих нареченных: этих троих обезглавили на глазах их невест. После чего обезглавили и их нареченных. Так расползалась по всему дому смерть, превращая его в дом ярости.

В саду, в самом сердце вечеринки, «Угрюм-бэнд» играл свою музыку как ни в чем не бывало. То тут, то там на глазах стоявших на сцене музыкантов совершались какие-то странные движения — так бывает в открытом море, когда спокойствие вод время от времени нарушается кругами пены и всплеском от пожирающих друг друга рыб.

— Тут какие-то странные люди, чужие, не отсюда, — сказал Сесилио Диес флейтисту Момо Раю. — Да и Чаррита нужна мне здесь.

Оставив на сцене других музыкантов оркестра, продолжавших играть, они спрыгнули с подмостков и отправились на поиски Чарриты Лус. Их все это тоже порядком достало, хотелось уже покончить с музыкой, что было равносильно концу вечеринки. Они собирались так и заявить Альме Сантакрус — интересно, какого она на этот счет мнения? — а потом отправиться в отель и завалиться спать, слившись в объятии, — эти двое были любовниками. Но когда они искали Альму, им, по иронии судьбы, с вопросом, где Чаррита Лус, певица «Угрюм-бэнда», случилось обратиться к убийце.

— Не видал ее? — спросили они незнакомца. — Знойная такая мулатка.

— По-моему, ее мы уже убили, — ответил чувак в шляпе, на долю которого тоже выпала своя толика иронии судьбы, поскольку он решил, что Сесилио Диес — член его банды, банды теней: его ввела в заблуждение черная шляпа, в которой щеголял Сесилио. А догадавшись, что обознался, налетчик захохотал и сообщил о случившемся недоразумении другим теням, к нему уже приближавшимся. Жестокая насмешка ошеломила музыкантов: как это следует понимать — что Чарриту уже убили? Ответом им послужила их собственная гибель: люди из банды теней пустили в расход людей из бэнда музыкантов, сначала Момо Рая, флейтиста, на глазах у Сесилио, а затем и самого Сесилио, объятого ужасом и пытавшегося сопротивляться, но тщетно. В кишевшем людьми саду их крики смешались со звуками головокружительного фанданго, исполняемого оставшимися в живых музыкантами.

Оказавшись в столовой, убийцы подумали, что судья Архимед Лама прячется от них под столом. Но потом поняли, что на самом деле он спит, и немедленно разбудили, чтобы прикончить. За судьей последовали три женщины в ранге национальных судей, подоспевшие как раз вовремя: целью их возвращения было забрать судью и отвезти его домой. Женщин-судей объединяло общее рвение по отношению к праздникам коллег, но им никогда не могло прийти в голову, что свою смерть они встретят на юбилее Игнасио Кайседо. Трех судей прикончили разом, и всю столовую захлестнули оглушительные вопли, виновниками которых в разных точках помещения стали люди в шляпах. Они действовали так быстро и с таким азартом, что, где бы они ни проходили, крики затихали и вместо них слышался только их хохот и непристойные замечания. Стены сотрясались от предсмертных криков. К искренней радости теней-убийц, единственными, кто оказал им сопротивление, стали одни только патриархи семейства Жал — дедушка и прадедушка. Увидев направленные на себя ножи, они бросились на ближайшую тень, повалили ее на пол и уперлись ей в грудь коленом.

— Бандит! — вопили они. — Имей уважение к жизни.

Но только на это их и хватило; физической силой, достойной их мужества, похвастаться они не могли: тот самый флибустьер, которого они скрутили, одним прыжком поднялся на ноги, весьма сконфуженный, как можно было надеяться, и избавился от патриархов, обезглавив обоих на столе.

Напрасно пытались удрать через дверь Хосе Сансон, кузен магистрата, и Артемио Альдана, друг его детства, не только вместе с женщинами, но и переодевшись женщинами — кто знает, когда они это успели; их схватили за юбки и долго мучили, прежде чем нанести последний, смертельный удар. Учителя Роке Сан Луис и Родриго Мойа напились до такой степени, что сидели в углу столовой и разговаривали о сексе, ничуть не замечая, что вокруг них развернулась бойня. Один из них повторял свою коронную фразу о том, что мужчины всегда смотрят на женские задницы, но и женщины всегда смотрят на собственные задницы. Именно это он и говорил в тот момент, когда черный жнец смерти затуманил им глаза — ему и его собеседнику.