«Да он и вправду плачет!» — воскликнул про себя магистрат. Никогда еще мужские слезы не вызывали в нем такого ужаса.

— Весьма сожалею о смерти вашей матери, Нимио. Если она умерла, видимо, пришло ее время. Ни вы, ни я тут ни при чем. Мы оба знаем, что я не имею к этому никакого отношения. Давайте поговорим. Мы должны друг друга понять.

— Наконец-то вы говорите как магистрат, — сказал Кадена. — Как председатель Верховного суда.

— Я уже не занимаю эту должность, — с безумной надеждой уточнил магистрат. Может, его именно поэтому и похитили? — Оставил службу несколько лет назад. Теперь я на пенсии. Вы хотели меня о чем-то просить? О содействии? Если в моих силах что-то для вас сделать, я помогу, клянусь. Но семью мою оставьте в покое.

— Разумеется. В чудном покое Господа.

— Я больше не председатель Верховного суда.

Это не имеет никакого значения, — ответил Нимио Кадена. — Месть неотвратима.

Глаза его горели безумием.

— Но кто вы, Нимио? — спросил магистрат. — С кем вы работаете? С кем боретесь? Вы и в самом деле полагаете, что я заслужил смерть? Ведь я вижу что это единственное, чего вы хотите. Положите руку на сердце. Если бы я тогда был на вашем месте, а вам бы пришлось меня судить, разве вы бы меня не приговорили?

Они как будто бы только сейчас перешли к серьезной беседе.

— Я бы взял тогда тот чемодан с деньгами, придурок, — рявкнул ему в ответ Нимио Огниво. — И не испортил бы жизнь ни себе, ни своей семье, неужели не ясно? Мы ведь правоведы, а ворон ворону глаз не выклюет, и порой нам, великим людям, следует жертвовать малым, чтобы творить великие дела, — так гласит человеческий закон естественного отбора: слабых приносят в жертву ради цивилизации.

— О чем вы мне толкуете? Какой еще закон естественного отбора?

— Выживание сильнейшего, мудила.

— Вы совершили кражу. Присвоили себе деньги, которые вам не принадлежали. Это никакое не великое дело и не имеет ничего общего с каким бы то ни было законом какого бы то ни было отбора.

Нимио Кадена, казалось, подбирал слова; лицо его исказилось, и он судорожно хватал ртом воздух.

— Вот что бывает, когда разговариваешь с такими людишками, как вы, — процедил он наконец. И позвал своих людей. — Ведите его в часовню, — взвизгнул он. — Нечего с ним церемониться, сбейте там с него спесь.

За несколько минут до разговора с команданте с глаз магистрата сняли повязку: оказалось, что он находится на какой-то фабрике, но какой именно, оставалось только гадать. Просторное помещение вроде склада с неизвестными ему механизмами. И все же фабрика: между станками, от одного до другого, тянулись длинные стальные ленты, как багажные транспортеры в аэропорту. Ленты эти ползли, словно змеи, они были пустые, но двигались и поскрипывали, как будто перемещали невидимый груз. Его усадили в маленькое кресло и там сняли повязку: перед ним оказался только Нимио Кадена в компании Клеща и Четверонога. Девушки, которую все звали Красоткой, а также других мужчин не было. В тишине фабрики, нарушаемой лишь жужжащим воркованием стальных транспортеров, Начо Кайседо созерцал горящими глазами окружавшее его пространство: темный то ли склад, то ли цех с высокими неровными стенами, покрытыми копотью, с крошечными грязными окошками в вышине; лампочки свешивались с потолка и кое-как освещали помещение; время от времени слышался лай собак.

Потом он увидел над собой козлиное лицо Нимио Кадены и услышал его экстравагантное оправдание.

Боже, подумал магистрат, выслушав сказанное, если это не сон, помоги же мне умереть.

Он чувствовал, что вот-вот отдаст Богу душу: от страха, от ярости. И все же пока не умирал.

Кто эти люди? Они действительно готовы убить его из-за какой-то смехотворной мести? Но ведь месть смехотворной не бывает, подумал он, и то, что в этом случае мститель — дурак и безумец, делало его положение еще опаснее, или же… Но что тогда задумал Нимио? До смерти его напугать? Почему не высказался яснее? Ведь это же неслыханно: он якобы собирается послать своих людей в его дом, взять его штурмом и сровнять с землей, разыскивая там Цезаря Сантакруса; ведь это же жестоко, это абсурд — праведники заплатят за грешников; «Господи!» — воскликнул он в душе и вновь ощутил позывы к рвоте и подумал, что вот-вот намочит штаны.

Выполняя распоряжение Кадены, два головореза выволокли его из этого цеха. Снаружи оказалось огромное, чернильной черноты пастбище; какое-то время они шли, огибая вагонетки без колес, кучи битого кирпича, расколотые рабочие каски, окаменевшие резиновые сапоги, бидоны, фляги, странные заржавленные котелки, огромные бочки, заполненные черной жидкостью, черные емкости с мусором; и снова открылось небо, но только посмотреть на него еще раз магистрат не успел, потому что его втолкнули в часовню: храм как храм, с полагающимися ему святыми, — «я что, правда попал в церковь?»; похитители швырнули его, будто мешок, на одну из деревянных скамеек, дверь захлопнулась, как удар гонга, и тут же послышался скрежет, загремели длинные цепи, и висячий замок был заперт.

Он остался один.

Как бы то ни было, но он все еще в Боготе. После шоссе, судя по всему, они наверняка съехали на какую-то проселочную дорогу, грунтовку со множеством поворотов, которая вела на южную окраину города, — да какая разница, здесь все так же холодно, и в данный момент он заперт в часовне. Насколько ему известно, часовни имелись только при больницах или школах-интернатах. Скорей всего, он в одном из таких учреждений, переоборудованных в фабрику, потому что в промышленных предприятиях часовен обычно нет — или есть? Нет. Все-таки часовня указывает на школу или больницу. Молельня в колониальном стиле, с шершавыми скамьями и простеньким алтарем: грубый деревянный стол, за ним — стул с высоченной спинкой, кафедра с Библией на ней, надо всем этим — крест из двух мощных стволов дуба. Две электрические лампочки, подвешенные на проводах в противоположных концах часовни, излучали тусклый свет, насилу справляясь с темнотой. Вдоль стен по обеим сторонам часовни вверх устремлялись непорочные девы, святые и золоченые подсвечники, в которых когда-то, во время мессы, горели тонкие и толстые свечи. «Не хватало теперь только молиться начать, — попробовал он себя пожалеть, — с Господом Богом беседовать». Его охватило чувство, что он сейчас расплачется — от ярости, от страха или от страха пополам с яростью. И закрыл глаза; «вот бы уснуть», — подумал он и спустя какое-то время стал и вправду засыпать, но вдруг проснулся, услышав рядом:

— Сеньор. — Голос был осторожным и нетерпеливым, он принадлежал тому, кто скрывается и не желает себя обнаружить.

Магистрат в испуге стал осматриваться по сторонам.

Оказалось, перед ним стоит девушка в сгоревшем халате. Как призрак. Теперь на ней был желтый непромокаемый плащ, весь в трещинках и не по размеру просторный. Как и когда она здесь появилась? Или она уже была в часовне? Или вошла незаметно через какую-нибудь потайную дверь?

— Бежим, — сказала она.

Магистрат недоверчиво глядел на нее.

— Я знаю, куда вас отвести, чтобы вы получили свободу, — продолжила она. И прибавила: — Но вам придется именно что бежать.

Он ничего не ответил, еще не оправившись от изумления. Но вспыхнувшая надежда придала ему сил.

— Следуйте за мной, магистрат.

С превеликим трудом он поднялся. Руки и ноги затекли. Колени не слушались, ступни как свинцом налились и подрагивали, будто жили своей, независимой от него жизнью. В голову пришла мысль: тело его трусит куда больше, чем он сам. Магистрат вспомнил, что спас эту девушку, вынес ее из огня. Ну да. Теперь ему возвращают должок. Он обнял ее и уже готов был расплакаться, однако взял себя в руки, решительно набрал в грудь воздуху и услышал шепот:

— Это вон там. — И она повела его прямиком к алтарю.

Магистрат подумал, что за алтарем, должно быть, расположена спасительная дверь, и пошел за ней. Они поднялись по двум деревянным ступеням; по испещренной пятнами столешнице алтарного стола разбегались полчища тараканов. Вдруг девушка толкнула его в алтарное кресло, усадила и расхохоталась. Ее рассмешило, как ловко она усадила его в кресло. Вот и все.