В отличие от сада с танцами, в столовой, напоминавшей елизаветинский камерный театр, вечер протекал под песнопения.

Сначала спели сестрички Барни.

Тощие как спички, дамы на шестом десятке одним прыжком поднялись на подмостки, где для них успели освободить место. Им аккомпанировали две гитары, два Давида, два книготорговца, — обычно именно они подыгрывали непрофессиональным исполнителям. Только на этот раз им выпало обеспечивать музыкальное сопровождение не для кого-нибудь, а для сестер Барни — золотых голосов, не больше и не меньше. Давидов приглашали в гости именно как гитаристов. Играли они вполне прилично. Оба также были благодарными клиентами магистрата: с его помощью им удалось отбиться от мощного иска по обвинению в клевете. Два Давида владели газетой под названием «Долус бонус[14]», в которой пописывали самые именитые профессора права всей страны, самые светлые головы. Их престижнейший книжный магазин «Юстиниан I», здание в шесть этажей, поэзии не предлагал, там продавались исключительно труды из области юриспруденции: декреты, плебисциты, кодексы, конституции, законы и постановления, статьи и подразделы. Начо Кайседо был одним из самых преданных его посетителей.

Сестры Барни, с черными сигарами в серебряных мундштуках, одевались по-мужски: суконные пиджаки, галстук и брюки; на голове — фетровые шляпы а-ля Гардель[15], на ногах двуцветные лаковые туфли. Глаза печальные; печаль была натуральной или наигранной, в зависимости от номера.

Они спели одно танго, другое и еще одно.

В молодости сестры пользовались широкой известностью как дуэт «Сестрички Пуреса» — по названию знаменитой марки мыла, их спонсора. В радиопрограммах, на пластинках и концертах их обычно представляли как Пурас, потому что именно так называли их преданные поклонники. Однако злые языки переименовали их в «Путас»[16].

Известность их была связана с тем, что в 1935 году, то есть тридцать пять лет назад, когда сестрам едва исполнилось пятнадцать, в аэропорту Медельина им довелось стать свидетелями гибели их идола, Карлоса Гарделя. В то утро, 24 июня, они вместе с сотнями других фанатов провожали певца после его гастрольного тура по стране: кто знал, когда он к ним вернется в следующий раз? Самолет, на котором звезда должна была вылететь в Кали, выруливая на взлетную полосу, столкнулся с другим лайнером, ожидавшим своей очереди. Оба самолета, каждый с полными баками, мгновенно превратились в один огненный шар. Сестрички Барни принадлежали к числу тех экзальтированных поклонниц, кто возжелал совершить самосожжение, «чтобы испытать то же, что пережил Карлитос», «чтобы умереть его смертью, чтобы вместе с ним воскреснуть». Соответствующая попытка была предпринята в одном из школьных дворов Медельина. Участие в ней приняла среди прочих и директриса данного учебного заведения. Сестры Барни были самыми младшими. От смерти в языках пламени их спас какой-то незнакомец — ангел, скажут они спустя годы, — который выдернул их из костра человеческих тел, оттащил насильно, уведя со двора в тот момент, когда девочки уже с ног до головы были облиты бензином. Он уберег их от собственной глупости, от страдания и боли. Другим же фанатичкам и в самом деле удалось себя подпалить, однако до кульминации дело так и не дошло. Только одна из них до последней капли испила чашу Карлитоса. Этим она и прославилась. Имя ее звучало на каждом концерте сестер Пурас, чтивших ее память. «Наше сегодняшнее единение душ, — в один голос говорили они, звеня слезами в голосе, — посвящено Лоренсите Кампо де Асис, совершившей самосожжение во имя любви двадцать четвертого июня тысяча девятьсот тридцать пятого года, в день, когда погиб Дрозд».

Они исполнили танго из репертуара Карлоса Гарделя: «Принимаю и требую», «Пустая постель» и в завершение классическое «Прощайте, парни». Столовая взорвалась беспримерными овациями. В поднявшемся грохоте никто не услышал вопроса Марианиты Веласко, интересовавшейся, кто такая эта Лоренсита и кто такой этот Дрозд, который сгорел. Только Уриэла, сидевшая на удалении шести-семи мест от нее за гигантским столом, обратила на Марианиту внимание; только Уриэла кивнула, улыбнувшись ее вопросу. Обе они заметили и отметили друг друга. Девушки были почти ровесницами, и это побудило их сесть рядом, поскольку многие гости стали меняться местами, следуя своим предпочтениям.

Сальвадор Кантанте, муж Пепы Соль, был трубачом. Фамилию свою Сальвадор не оправдывал: он был нем[17]. Зато на трубе играл как бог. По слухам, язык ему отрезали из-за любви, в виде мести. Иные же уверяли, что это был несчастный случай: он вроде как принялся обнимать собачку, которую держала на коленях одна его подружка, попытался поцеловать ее в мордочку, а собачка, дескать, потеряла терпение, вследствие чего Сальвадор Кантанте потерял язык. Ну и кому тут верить? Истинной правдой, однако, было то, что и до случившегося с ним несчастья он владел инструментом как бог. Непревзойденный солист, он играл не где-нибудь, а на Кубе. А когда президент Эчандиа пригласил его во дворец Сан-Карлос, он туда не пошел: к тому времени, в свои тридцать четыре года, языка он уже лишился. Теперь ему было шестьдесят, и публика его ограничивалась кругом друзей, родственников и всемогущих покровителей, каковым был и Начо Кайседо, юрисконсульт по правовым вопросам его жены, Пепы Соль, крайне удачливой экспортерши водки.

Подобно буре и шороху, подобно волшебно прекрасной сирене, подобно дуновению ветра, шелесту дождика, грохоту водопада, труба переносила внимающих ей из одного рая в другой, а потом смолкла, погрузив всех в тишину, во всеобъемлющую и сверхъестественную тишину.

Глаза магистрата подозрительно заблестели.

Следующими на подмостки вышли близнецы Селио и Кавето Уртадо, школьные учителя точных наук. Оказалось, что они умеют подражать животным. И гости громко радовались, узнавая каждое их кряканье и каждое фырканье. Столовая уподобилась скотному двору — ни дать ни взять оживший Ноев ковчег. В соответствии с пояснениями двух преподавателей, осел ревет, теленок мычит, филин ухает, лошадь фыркает, свинья похрюкивает, лебедь гогочет, ворона каркает, гадюка свиристит, кузнечик стрекочет, лань свистит, сверчок свиристит, кабан хрюкает, лев рыкает, попугай болтает, обезьяна визжит, а утка крякает. И в столовой раздавались мяуканье, вой, кудахтанье, клохтанье, тявканье, рычание, карканье, кваканье, воркование, щебет, уханье, плач и крик. Уриэла и Марианита ничего этого не слышали: они слушали только друг друга. Девушки беседовали на дальнем углу стола, практически не используя голос. Каждая из них, судя по всему, немало удивила другую. Уриэла никогда еще не видела такой белолицей девочки с такими длинными и черными волосами.

— А парень у тебя есть? — с места в карьер спросила Марианита после короткой преамбулы.

— Нет, — ответила чрезвычайно изумленная Уриэла.

— Но были?

— Да.

— А у меня — три парня, — угрюмо огорошила ее Мариана, в глубокой задумчивости наморщив лоб. — И со всеми я трахаюсь.

— Одновременно? — поинтересовалась Уриэла.

— Сама знаешь, что нет, — заняла оборону Марианита, озабоченно кося по сторонам глазами. Но тут же, кажется, обо всем позабыла и принялась внимательно изучать лица вокруг себя. На мгновение ее взгляд остановился на задумчивом лице Рикардо Кастаньеды, пившего в одиночестве.

Уриэлу эти откровения привели в замешательство. Проникнутые гордостью слова Марианиты, соответствовали они действительности или нет, ее разочаровали и вместе с тем сбили с толку: ей показалось, что Марианита то ли не от мира сего, то ли разговаривает во сне. В данный момент она без всякого повода рассказывала о каком-то своем путешествии в Манаус, весьма чувственный, по ее словам, город: «тела меня преследовали, тела со мной сплетались, тела ко мне прижимались, тела там, тела здесь, тела совсем близко».