— Тише, тише, красавица, — заговорил он нараспев, — успокойся, моя хорошая, успокойся, девочка, тише, тише.

Самбранито отлично понимал, что мулица уже на грани. Он увидел это в ее красных, залитых слезами глазах; отчаяние ее было столь велико, что ему казалось, он слышит, как она просит его взглядом: «Вытащи меня отсюда». Она умоляла о помощи.

Водя своей многоопытной рукой по ее потной шее, он раздумывал о том, что же теперь делать с дохлой собакой.

— Похоронить пса на месте я не могу, — заговорил он вслух, словно беседуя с мулицей, — здесь все залито цементом; мне и в шесть лет не выкопать яму глубиной в шесть метров, это скорее работа для Лусио. А где сейчас Лусио? Что с ним сталось? Хорошо бы положить пса в мешок и зашвырнуть этот мешок в речку Богота, куда все нормальные люди и выбрасывают своих собак; а я — нет, собак я хоронить не возьмусь, в том числе и добряка Фемио; бедняга Фемио, — кто ж его просил облаивать эту мулицу, эту красавицу? Так что же это с тобой приключилося, моя хорошая? Тебя раздразнили, да? Что, не скажешь?

Дети зачарованно его слушали.

Попытки догадаться, что же здесь все-таки произошло, ни к чему Самбранито не привели, и он собирался накинуть заготовленное лассо на шею мулицы, когда Роберто, к безмерной радости ребятишек, вновь продемонстрировал свои фокусы. «Ай, страна, страна, страна!» — прокричал он, и мулица дернулась, так и подскочила, в еще большем раздражении, чем прежде, и потрусила к детям, громко хлопавшим в ладоши.

— Вон оттуда к чертовой матери! — взревел Самбранито, тоже пустившись вскачь бок о бок с мулицей.

Оставшиеся в живых сенбернары в дальнем углу двора заскулили, сжавшись от ужаса; они даже уже не лаяли, а подвывали дурными голосами, не предвещавшими ничего хорошего, подпевая Самбранито, трусившему рядом с мулицей по всему двору: «Тише, тише, моя красавица». Оба остановились в самом центре двора, возле обломков алтаря; там старику вроде бы удалось еще раз успокоить мулицу: он положил руку ей на спину, прижался головой к ее шее, чтобы утихомирить, и ему удалось наконец набросить ей на шею лассо. Однако как рок, вынесший приговор, над ними, задев уши мулицы, пролетел Роберто с криком «Страна, страна!».

— Ах ты сукин сын! — воскликнул Самбранито. Теперь-то он догадался, кто именно вывел из себя Роситу, но было уже слишком поздно: торопясь успокоить мулицу, его рука, которая поглаживала животное по спине, случайно легла на рану, на то самое место на теле Роситы, куда вцепились зубы Фемио, — вот туда-то он и хлопнул, причем как раз в тот момент, когда попугай снова пошел на них в пике, горланя: «Все равно, все равно!» Мулица инстинктивно крутанулась, подняла задние ноги и лягнула Самбранито в грудь; старик осел на руины алтаря, привалившись к пьедесталу.

Для ребятни это событие обернулось началом смертельно опасной игры, которая всем страшно понравилась: они принялись бегать вокруг мулицы, крича и хохоча, причем некоторые удары копытом едва не задевали мальчишечьи головы; но дети спаслись, потому что были детьми. Попугай в этом действе уже не участвовал: в небе границ нет, и он перелетел в сад. Теперь Росита стояла в центре двора, колотя передними копытами в цементный пол, а ребята водили вокруг нее хоровод. Вдруг Росита сорвалась с места и, к невероятному изумлению малышни, вскачь пустилась к ограде, отделявшей двор от улицы. Мальчишки проследили взглядом за тем, как она прыгнула и перелетела над оградой, а потом уже только слушали, как цокают по асфальту ее копыта, как убегает она со всех ног по улице, как удирает она из этого дома, как будто из дома удирали они. От радостного вопля взыграла кровь: видали, как она прыгнула? Ну да, выше попугая взлетела! И только потом догадались они взглянуть на старика, который сидел на руинах спиной к пьедесталу. Всем показалось, что он спит.

Неподалеку от обочины из сгустка теней встала одна, одна-единственная; ночь скрывала ее, прятала по частям, а потом выплевывала, отдавала на милость свету придорожных фонарей.

— Что ни говори, но в роли матраса ты очень мне пригодился, — будто продолжая прерванный разговор, заявил дядюшка Хесус, стряхивая с себя пыль. Один рукав пиджака и одна брючина были порваны, но сам он оказался живехонек, без единой царапины — упал крайне удачно. — Слава Тебе, Господи, Боже мой, за проявленную ко мне милость! — прокричал он в полном одиночестве. — Сегодня Ты снова избавил хорошего человека от злого.

В неярком свете фонарей он бросил последний взгляд на Лусио Росаса, садовника и охотника. Из раны на его лбу струилась, заливая лицо, алая кровь. Черной повязки на глазу уже не было, виднелась только похожая на заплатку фиолетовая впадина с морщиной поперек; лицо это теперь было не узнать, будто на дороге лежал совсем другой человек с лицом незнакомца. Вокруг не было ни души — свидетели отсутствовали.

Дядюшка Хесус выбрался на обочину автострады, трясясь от смеха; он хромал, зато был жив.

Он еще раз возблагодарил Господа, когда подумал, что ему ведь и такси может подвернуться.

— А нет — так пойду в Боготу пешком! — заорал он, подняв вверх кулак, будто посылал знак этому миру. — Я ж на своих двоих с рождения топаю, говнюки!

И обернулся взглянуть в последний раз на мертвого Лусио Росаса. Но того уже не было видно. Его поглотила ночь.

Лусио Росас, скопище миллионов огней, смотрел на распростертое на земле окровавленное свое тело, но не чувствовал ни ступора, ни горечи; напротив, его охватило необыкновенное облегчение.

И вот, взмыв над землей легким ветерком, он опередил дядюшку Хесуса, намного раньше него добравшись до особняка магистрата.

Он проник сквозь стены, прошмыгнул сквозняком промеж тел гостей, пронесся через зимний сад, где хранились его садовые инструменты, пролетел через каморку, в которой обычно спал, через сад с розами и туберозами и порывом ночного бриза явился в свой дом в Мельгаре.

Там за столом сидела его жена.

Легким дуновением за ее спиной он коснулся рукой ее головы, а потом исчез; женщине показалось, что кто-то рядом с ней как будто вздохнул. Она встала из-за стола, открыла дверь и выглянула на улицу: глазам ее открылось усыпанное звездами небо.

Лиссабона внимала.

— Я должен поведать вам кое-что. Возможно, вам это не понравится, Лиссабона, но знать об этом следует.

Жизнь у меня была нелегкая.

Отец мой овдовел в тот день, когда я родился, другими словами… когда при родах возникло осложнение, повивальные бабки спросили его: чью жизнь он выбирает — жены или ребенка? Отец выбрал меня.

Клянусь вам, лично я предпочел бы не появиться на этот свет, только бы мать осталась жива. Я вырос с чувством вины. Эту вину всегда подчеркивал мой отец, человек мрачный и озлобленный; во второй раз он не женился.

Однажды он сказал, что выбрал меня, поскольку в противном случае мать никогда бы ему этого не простила; я тогда ему не поверил; лично мне кажется, что он просто пожалел о сделанном выборе.

Умер он во сне: перепил и захлебнулся блевотой.

Отец оставил мне в наследство мясную лавку, простецкое заведение по продаже сырого мяса в простецком квартале. Ремеслом я уже владел — отец привлекал меня к работе с семи лет. У меня не было ни друзей, ни игрушек, но я повсюду таскал с собой маленький радиоприемник на батарейках, откуда звучали баллады и болеро. Мне было двенадцать, когда умер отец. В школу я не ходил, зато умел читать и писать, складывать и вычитать, а еще делить, и в первую очередь делить, Лиссабона: от зари до зари я делил туши ножом. То же самое я видел и во сне: как будто я разделываю туши и продаю мясо бесконечной очереди покупателей — можете над моими снами смеяться.

Расскажу вам о другом своем сне, о личной мечте.

Без родителей и родственников, без друзей, оставшись один, я даже и не знаю, как я в том возрасте сумел зарабатывать на жизнь. Мне повезло: меня не ограбили и не обманули, и поставщики моего отца дали мне кредит.