Припоминая тот разговор, Начо Кайседо сделал то, чего обычно себе не позволял, за исключением тех случаев, когда ему неожиданно везло: он побаловал себя сигареткой. Однако на этот раз случай был явно не тот. Сейчас он просто-напросто раскаивался, что они с Альмой задумали этот праздник, и курил от досады и тревоги.

Магистрат раздавил сигарету в пепельнице. «Недолго осталось, скоро заявятся и другие чудики, — сказал он себе, — в том числе и из моей родии, однако родичи Альмы достойны, несомненно, ордена за заслуги: взять хотя бы этого Цезаря — придурок, невежда, начальной школы не одолел, как мне рассказывали; а его отпрыски? Все трое в матросских костюмчиках, все трое рыжие, как их папаша, и имя и у них почитай что одно на всех с небольшими вариациями: Цезитар, Цезарито и Цезарин — какое отсутствие воображения! Но зато мамочка — вот уж красавица! Подумать только, как женщины теперь одеваются! Как будто не одеваются, а раздеваются: вот когда эта из „шевроле“ вылезала, так у нее ж, считай, все было напоказ; мини-юбка — так они это называют? Зовут ее Перла, только Ике рассказывал, что Цезарь кличет ее Перрой[6] и что выпить губа у нее не дура: женщина-пьянчужка, а как же ей не пить, ежели в постели под боком такое животное? В любом случае такие визитеры не послужат хорошим примером для моих дочек. И когда только все это кончится? И зачем только я затеял торжество? Слишком много гостей сегодня для Альмы[7], слишком много гостей для моей душеньки, лучше сказать».

Во двор вели высокие кованые ворота, расположенные в дальнем углу сада. Когда-то там, позади особняка семейства Кайседо, стоял заброшенный дом, но магистрат выкупил участок, и дом снесли. Освободившееся место стало обширным задним двором, представлявшим собой зацементированный участок в окружении невысокой каменной ограды с вьюнками; имелся выход на другую улицу. Внутри росло несколько деревьев, стояли одинокие качели и собачьи будки для трех пожилых сенбернаров, кошачьи лотки с песком для двух персидских кошек, чьи спальные места располагались под одной крышей, и клетка с парой говорящих попугаев — настоящий дворец из бамбука, которым птицы пользовались только по ночам, а днем летали свободно: кошки никакой опасности для них не представляли, поскольку росли котятами бок о бок с попугаями и теперь глядели на них скорее со скукой, чем с жадностью. Кроме того, во дворе была кладовка, сарай для инструментов, стол для пинг-понга под навесом и деревенской работы алтарь Девы Марии де ла Плайя с фигуркой Богородицы из голубой глины, когда-то раскрашенной, только краски давно уже облезли.

Усевшись на вершине голого, без листвы, дерева, два попугая присутствовали при въезде во двор мулицы с седоком: птицы раз-другой встрепенулись и вновь застыли. Кошки вспрыгнули на верх алтаря и с высоты напряженно следили за поступью верхового животного; Ирис принялась успокаивать захлебывающихся лаем псов. Кузен Цезарь пустил мулицу рысью по периметру двора, чтобы она огляделась в незнакомом месте, после чего остановил ее под деревом с густой листвой, недавно зацветшей магнолией, вокруг ствола и в тени которой зеленел небольшой круг травы. Наконец он спешился и принялся расседлывать мулицу: неторопливо, без суеты, на глазах Ирис, не отводившей от этой сцены взгляда, ведь девушка видела мула живьем первый раз в жизни. Потом он отстегнул шпоры от заляпанных грязью сапог и бросил их на седло, на влажную, пропитанную запахом кожи поверхность. Кошки теперь прохаживались по сбруе и обнюхивали вожжи, с большим интересом трогая лапой гуж. Кузен Цезарь обильно потел, по толстой шее, несмотря на прохладный воздух, катились капли пота; рубашка на спине и под мышками промокла насквозь. Коротко стриженные рыжие волосы с бисеринками пота показались Ирис алыми, цвета крови, и только в этот миг она заметила, что Цезарь одет не для приема.

— Костюм и туфли везет жена, — словно читая ее мысли, заявил Цезарь. — Рано или поздно, но тебе придется сказать, где я смогу переодеться. — И сделал шаг по направлению к девушке. — Ирис, — произнес он, — принеси Росите ведро чистой воды. Скажи, чтоб ей порезали три дюжины морковок и сложили в кастрюльку. Если получится, засыпь хорошую порцию овса. Сама увидишь, как легко стать подругой Роситы. Не бойся, иди сюда. — Тут он взял Ирис за руку, подвел ее к мулу, приложил ладонь с растопыренными пальцами к горячему лбу животного, потом переместил ее на макушку поверх гривы и заставил погладить трепетную шею. Гвоздики попадали на землю, мулица сначала опустила голову, потом высоко ее подняла и повернулась к Ирис, прямо к ее лицу. — Погладь ее по гриве, она это любит, — сказал кузен. — Вот так. — Тяжелая ручища Цезаря на миг коснулась светлых завитков волос на шее Ирис, один палец дотянулся до ее макушки. Девушка вздрогнула, ее словно током ударило, и метнулась к калитке.

— Пойду за водой, — срывающимся от страха голосом проговорила она.

Кузен Цезарь разразился за ее спиной поистине циклопическим хохотом, который показался ей исторгнутым огромной пастью, чьи челюсти грозят сомкнуться на ее шее, невидимые, но вполне реальные. Ирис скрылась из виду, кузен, в свою очередь, тоже направился к воротам — медленной грузной походкой, покачивая огненно-рыжей головой и с бегающим жадным взглядом на сосредоточенном лице. На миг замедлил шаг перед коваными воротами.

Поколебался.

Но не счел необходимым вернуться и привязать мулицу.

Оставшись во дворе в полном одиночестве, белая мулица издала свойственный ей гибрид ржания и ослиного крика, а потом что-то вроде стона; большие водянистые глаза с тревогой обшаривали пространство, одна нога нервно постукивала по плитам. Потом мулица ржанула еще раз, теперь уже громче, и кошки снова ретировались на крышу алтаря; собаки ответили лаем, но не слишком убедительным. Один из попугаев — тот, который никак не желал говорить, — испуганно захлопав крыльями, сорвался со своего места и залетел в клетку, где стал клевать банан; второй облетел двор и уселся на ветку магнолии, в тени которой стояла мулица; это был попугай Уриэлы по имени Роберто; попугаем же Уриэлы он считался потому, что именно она, ценой целого года труда и терпения, научила его говорить; ей удалось обучить птицу двум фразам, которые попугай время от времени пускал в дело; тоненьким голоском паяца он произносил строчку из припева одной модной песенки: «Ай, страна, страна, страна», после чего серьезно, низким утробным голосом чревовещателя прибавлял: «Все равно, все равно». На этот раз Роберто, словно оглушенный, хранил молчание и прислушивался к эху ржания Роситы, будто пытался выучить его наизусть. А чтобы процесс обучения протекал с большим успехом, мулица издала чистейшее ржание, яростно облаянное собаками сразу в две глотки. Попугай разразился каким-то вязким бульканьем, ничуть не похожим на то, что попка услышал. После этой неудачи он предпочел проорать «Все равно, все равно», насмерть перепугав копытное; белая мулица в жизни не слыхала голоса попугая, и крик этот окончательно вывел ее из себя. Из веселой мулицы, которой она была или казалась, животное мгновенно преобразилось в мула воинственного, атаковав ствол дерева, крона которого вещала человеческим голосом из тельца, покрытого перьями; мулица с такой силой боднула магнолию, что попугай немедленно вспомнил, что у него есть крылья, взлетел и ринулся в сад; официанты, расставлявшие в саду столы, явились свидетелями зеленого смерча, во всю глотку кричавшего «страна, страна, страна». Во дворе мулица во второй раз лягнула ствол магнолии, сотрясая его; куски коры осыпались на землю поверх гвоздик, поскольку Росита уже успела освободиться от всех украшавших ее цветочков, словно они были частью ее сбруи, причем самой ненавидимой, причинявшей ей наибольшие страдания. Вытаращив красные, сверкающие огнем глаза, она набросилась на собак, которые вновь залились лаем, но на этот раз не просто по привычке, а вследствие настоящей тревоги; псы были вынуждены напрячь мускулы и броситься наутек от мулицы: та гоняла их по кругу; коты спрыгнули с алтаря и срочно эвакуировались со двора в сад через дырку в ограде. Мулица не пощадила и алтарь Непорочной Девы; стоило ей задеть святилище, как гипсовая статуя вместе с пьедесталом упала и раскололась на несколько частей; одно копыто мулицы раздавило голову Девы Марии, а другие обратили в пыль ее гирлянды, руки и грудь; в мгновение ока Росита возобновила свой бешеный бег; ее бубенчики и колокольчики гремели военными трубами; сенбернары, задыхаясь, носились кругами по двору, за ними летела мулица, разбивая в щепки собачьи будки, переворачивая кошачьи лотки с песком и круша великолепную бамбуковую клетку, попавшуюся ей на пути, — под ударом копыта тот попугай, что не желал говорить, превратился в лепешку из перьев и банана; гонка мулицы за тремя собаками сбилась со ставшего уже привычным маршрута по периметру двора, отклонившись к навесу с теннисным столом, где мулица поскользнулась и упала; отчаянно рванувшись, она встала, боком прижалась к столу, тот опрокинулся; вот тут-то на нее набросились собаки, скорее от панического страха, чем от отваги; одна псина вцепилась Росите в ягодицу; в ту же секунду копыто врезало обидчику по морде; лапы подогнулись, пес упал на колени, потом на бок: удар раскроил ему череп. Оставшиеся в живых собаки уже не лаяли, а скулили от ужаса; отступив, они забились в угол двора за деревом, а перед ними била копытом по бетону белая мулица, то приближаясь, то удаляясь, словно приглашая их выйти, словно обвиняя их в трусости. Все это время, поскрипывая, раскачивались качели, точно там сидел невидимка. Мулица продолжала носиться кругами вокруг мощного рыжего пса, лежащего посреди огромной лужи крови. Но галоп ее все замедлялся, потом она остановилась вовсе и теперь пила воду из собачьей миски, яростно нахлестывая себя хвостом по спине: рана кровила, и первые мухи — синие и жужжащие, отлично ей знакомые — уже кружились вокруг нее.