Промаршировав в коридор с расправленными плечами и высоко поднятой головой, я направляюсь в библиотеку — туда, где, как я знаю, найду Вольфганга. В голове твёрдая решимость: это извинение должно прозвучать сейчас. Иначе духу не хватит довести дело до конца.

Распахиваю дверь.

Вольфганг сидит у потрескивающего камина. На коленях книга; у ног, свернувшись калачиком, дремлет Трюфель. Он явно удивлён моим появлением, но молчит, наблюдая, как я тяжёлой поступью приближаюсь к его креслу.

— Ты бы первый меня предал, если бы я не опередила, — выпаливаю без предисловий. — Я это знаю. Если кто и способен понять мотивы моих поступков, так это ты, — начинаю ходить взад-вперёд. — Разве тебе недостаточно того, что я сожалею о содеянном? — бросаю на Вольфганга быстрый взгляд. Уголки его губ приподнимаются в улыбке. Не торопясь перебивать, он медленно снимает очки для чтения и закрывает книгу. — Если бы наши боги могли повернуть время вспять, я бы умоляла их об этом. Я была не в своём уме, Вольфганг. Я была одержима!

Замолкаю. Разворачиваюсь к нему всем телом. Стараюсь унять тяжёлое дыхание, усмирить бешено бьющееся сердце.

Я ищу подтверждения в его стальном взгляде, но нахожу лишь легкомыслие.

Он позволяет моей речи заполнить каждую трещину в библиотеке, прежде чем заговорить, и его усмешка становится шире.

— И это была попытка извиниться, Кревкёр?

Я чувствую себя пораженной.

— Э-это было извинение, — запинаюсь я.

Он пытается скрыть усмешку за рукой, в которой держит очки. Его взгляд скользит вверх по моему телу, постепенно становясь серьезным.

— Попробуй еще раз, моя погибель.

Звук, вырывающийся у меня из горла, вероятнее всего, можно определить как визг, я не уверена, ведь никогда раньше так себя не вела.

Но я делаю единственное, что кажется уместным, — убегаю куда подальше из библиотеки.

49

—

ВОЛЬФГАНГ

Поправив золотые запонки, я бросаю последний оценивающий взгляд в зеркало во весь рост.

Идеально. Как обычно.

Я покидаю семейные покои и направляюсь в гостиную. Я не сплю с Мерси в одной постели с тех пор, как кровь Диззи пропитала матрас.

Не столько пытаюсь наказать Мерси — которая так и не принесла мне должных извинений, — сколько стараюсь держать искушение как можно дальше, пока она наконец не даст мне того, чего я требую.

А что требую, собственно?

Ее всю. Открытую и уязвимую.

Но держать ее на расстоянии вытянутой руки явно недостаточно. Мне, по сути, нужно приковать себя к кровати, чтобы не поползти к ней среди ночи.

Однако на публике?

Мы — беззаботные короли Правитии.

Знаменитый союз.

И сегодня вечером, пока мы проводим вечер в опере, наша игра ничем не отличается.

Я вхожу в гостиную первым и, не желая мять костюм, остаюсь стоять у камина, дожидаясь появления Мерси.

Слушаю тиканье часов на каминной полке, чтобы скоротать время, пока не раздается стук каблуков Мерси, и потом я слушаю уже их.

Когда Мерси наконец входит в комнату, я ошеломлен. Горло пересыхает, живот сжимает от потрясения.

Мерси — само воплощение красного.

Я почти падаю на колени.

Никогда не видел ее ни в чем, кроме черного. Но сегодня вечером она выбрала платье в тон моему костюму из твида «елочкой».

Она выглядит восхитительно. Ее длинные черные волосы убраны в элегантную прическу, платье темно-красного оттенка, словно пролитая кровь, стекающая по ее телу. Объемные оборки из тафты собраны на бедрах, ткань ниспадает до пола, с длинным разрезом до самого бедра на левой ноге, обнажая кинжал в ножнах.

Я медленно провожу ладонью по лицу, осматривая ее, раздираемый ее смертоносной красотой.

Она тихо поправляет свои красные кружевные перчатки у локтя, сохраняя лицо бесстрастным.

— Что-то не так? — спрашивает она с преувеличенной невинностью, будто носить красное для нее — обычное дело.

Отбросив первобытную реакцию, я уже достаточно хорошо знаю Мерси, чтобы понимать: это ее способ снова попытаться извиниться.

Прошло полнедели с тех пор, как она выбежала из библиотеки. Тогда у нее не нашлось слов, и уж точно их нет и сейчас.

Не могу отрицать, мое сердце согревается от ее усилий.

Но, черт побери, я заставлю ее использовать слова и извиниться, даже если это будет последним, что я сделаю на этой проклятой земле.

Быстро скрыв удивление, я одаряю ее одной из своих обаятельных улыбок. Понимаю, что она видит ее фальшивость. Но я предпочту играть самоуверенного Вольфганга, чем признать, что она держит меня за горло.

Игнорируя ее вопрос, я говорю бодрым тоном:

— Ну что, пошли?

Ее выражение лица меркнет, но она быстро берет себя в руки, будто ожидала от меня куда более бурной реакции.

В таком случае, она может ждать хоть всю ночь.

Я делаю несколько шагов ближе и предлагаю ей руку.

Ее искрящиеся глаза темнеют, пока она изучает меня. Наконец, она кивает и обвивает мою руку своей в перчатке.

— Пошли.

—

Выйдя из лимузина первым, я помогаю Мерси последовать за мной. Громкие крики папарацци усиливаются позади нас, как только они понимают, кто мы.

Мой взгляд опускается на обнаженную ногу Мерси, когда она выходит, и горло сжимается от желания снова вонзить зубы в ее кожу. К счастью, теперь я могу позволить себе часть своих похотливых выпадов, раз уж перед нами камеры.

Но Мерси удивляет меня. Прежде чем даже подняться на тротуар, она притягивает меня к себе. Ее пальцы в кружеве ласкают мою щеку, пока она прижимается губами к моим в долгом поцелуе, а папарацци ревут от восторга. Моя рука мгновенно обвивает ее бедра, прижимая к себе, и я стону прямо в ее губы.

— Ну и ну, — протягиваю я, когда она наконец отстраняется. — Это зачем же?

Она изящно приподнимает плечо и надувает губки. Не отвечает. Вместо этого она продевает руку в сгиб моего локтя и ждет, пока я поведу нас внутрь.

Мерси не нужно ничего говорить. Я знаю, почему она так услужлива. И будь я азартным человеком, поставил бы все свое состояние на то, что и она знает, что мне это известно.

Она сделает все, что угодно, лишь бы не использовать слова.

—

Оперный театр — это историческая достопримечательность Правитии в самом сердце района Воровских. Это одно из старейших зданий города наряду с Поместьем Правитии, и в его стенах обитает ровно столько же призраков.

Внутри нас провожают наверх, в приватную ложу. Поскольку мы прибыли с опозданием, первый акт уже начался, и мы молча занимаем свои места за тяжелой задернутой портьерой.

Я обожаю оперу.

Музыку, костюмы, драматургию.

Но сегодня ничто не захватывает дух так, как моя собственная муза, сидящая рядом. Мне трудно сосредоточиться, и я вместо этого внимательно изучаю каждое движение Мерси.

Она смотрит вниз на сцену из-за маленьких позолоченных биноклей. Спина прямая, пышные оборки красной тафты окружают ее, пока она наклоняет корпус к балюстраде, а ее грудь приподнята и вырывается из корсета.

Ох, я бы все отдал, чтобы откусить от нее большой кусок. Я бы жевал медленно, смакуя каждый оттенок вкуса Мерси.

В конце концов, я поддаюсь порыву — и потребности быть рядом — притягиваю ее ближе резким движением, потянув за переднюю ножку стула. Она приподнимает бровь, бросая искоса любопытный взгляд, но не опускает бинокль.

Медленно я провожу пальцем по ее левой руке, текстура кружева мягко струится под пальцами. Я беру ее руку и притягиваю к себе на колени. Переплетая пальцы, я провожу ее ладонью по моим брюкам, прижимая наши руки к моему твердеющему члену.

Стону, откидывая голову назад на долю секунды, прежде чем снова фокусируюсь на сцене внизу.

Я изнываю по ней.

Две недели кажутся вечностью, и, будь у меня чуть меньше самообладания, я опустился бы на колени и уткнулся лицом между ее бедер.