Она выдерживает паузу, растягивая тишину, будто намеренно пытается меня запугать. Одной этой дерзости уже достаточно, чтобы свести с ней счёты.

Её улыбка медленно перерастает в демонический оскал.

— Я могла бы убить его за тебя.

Ей не нужно произносить имя, я и так понимаю, о ком речь.

Вольфганг.

Сердце пускается в бешеный ритм, втрое быстрее обычного. Шок обрушивается ледяной волной, сковывая дыхание.

— Ты смерти ищешь, Диззи? — цежу сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как сводит челюсть. — Как ты смеешь глумиться над богами?

Она склоняет голову, удлинённое каре скользит с плеча.

— Над чем именно? — тихо спрашивает она. — Над тем, что озвучила то, о чём ты сама мечтала всё время? Я знаю, что ты сделала на Лотерее, Мерси, — она подаётся вперёд, упирается локтями в колени. — Совместное правление — не то, чего ты желала, верно?

Я прищуриваюсь, холодный пот выступает на лбу.

— Откуда тебе это знать?

Она фыркает, откидываясь на софу и скрещивая руки на груди.

— Люди болтают, — она заправляет прядь волос за ухо. — Не все так фанатично привязаны к традициям, как вы.

Живот скручивает от ярости, будто ржавые гвозди впиваются в тело.

— Я должна выпотрошить тебя за одну только мысль об убийстве одного из нас.

Ее смех холоден.

— Только не говори, что ты успела проникнуться симпатией к Вэйнглори, — она приковывает меня жестким взглядом. — Поверь, при первой же возможности он предаст тебя без колебаний.

— Не предаст, — парирую я.

— Ты забыла, что я проработала под его началом почти половину жизни? — её губы, окрашенные алым, кривятся в презрительной усмешке. — Вольфганг никогда не сможет любить никого, кроме себя. Он настолько самовлюблён, что даже не заметил угрозу, всё это время таившуюся у него под носом.

— Значит, это была ты, — произношу я, делая шаг вперёд и приподнимая подол платья, чтобы обнажить кинжал.

— Да, — отвечает она просто, с той самой надменностью, что буквально провоцирует меня нанести удар. И всё же что-то удерживает мою руку.

Она посеяла семя — и теперь я, застыв, наблюдаю, как оно прорастает. Безрассудное. Разрушительное. Словно инвазивные лианы, оно заползает в каждую трещину моей рациональности, оплетает разум.

— Раскрыть секрет? — спрашивает она, не отводя взгляда, снова упираясь локтями в колени. — Признаю. Изначально мы планировали убить вас всех, расчистить путь для новой эпохи. Но передумали. Вы шестеро слишком сильны. Поэтому мы сменили курс и выбрали следующий лучший вариант.

Я даю тишине сгуститься, провожу языком по зубам, не отрывая от неё взгляда. Она безумна, если всерьёз полагает, что я поверю хоть единому её слову.

— И убийство одного из нас — твоё решение? — спрашиваю холодно. — Ты, должно быть, считаешь меня такой же самовлюблённой, как и своего хозяина.

Её самоуверенность не исчезает.

— А ты бы предпочла испытать удачу с Вольфгангом? — её смех звенит злорадной нотой, и пальцы мои крепче смыкаются вокруг кинжала, всё ещё скрытого у бедра. — Твоя жизнь стоит такого риска?

Сжимаю губы в тонкую линию, мой взгляд становится хищным.

— Глупая девчонка. Я не боюсь смерти, — рычу я.

Она не отводит глаза, лишь приподнимает бровь.

— А как насчёт предательства?

Предательство.

Слово врезается, как лезвие — острое, беспощадное. Оно вспарывает грудь, ломает рёбра одно за другим, пока внутри не остаётся ничего, кроме сердца: обнажённого, окровавленного, беспомощно бьющегося.

Горло сводит спазмом. Я выдерживаю паузу, собираю волю в кулак, лишь бы голос не дрогнул, когда наконец заговорю.

Мой сухой смешок пропитан снисхождением.

— С чего ты взяла, что я не расскажу это Вольфгангу?

В Диззи сквозит какая-то напыщенность, и я невольно задумываюсь: уж не переняла ли она эту надменность у самого Вольфганга?

— Просто предчувствие, — отвечает она, равнодушно пожимая плечами.

Её манера разговора начинает невыносимо раздражать. Я резко отмахиваюсь:

— Убирайся с глаз моих! — рявкаю я.

Мой тон действует на неё, словно кинжал у горла: Диззи вздрагивает. Её испуг слегка успокаивает мои взвинченные нервы.

Она поднимается, но я даже не смотрю в её сторону.

— Ты знаешь, как со мной связаться. Только учти, я не буду ждать вечно, — произносит она с напускной торжественностью.

Не оглядываясь, она покидает комнату.

—

Не могу сказать, сколько времени я провожу в тишине. Но чем дольше сижу, тем сильнее кажется, будто стены медленно сжимаются вокруг меня. Резко вскакиваю и стремительно вылетаю из гостиной.

Наш разговор не должен был так выбивать меня из колеи. Жалкая, глупая простолюдинка возомнила, что я поддамся на её угрозы. Либо она считает меня дурой, либо всерьёз полагает, что всё ограничится Вольфгангом.

Я несусь по длинному коридору, а стены будто пульсируют вокруг, словно живые. Чувствую себя загнанной в ловушку, обманутой в собственном доме.

Когда я врываюсь в атриум, дыхание становится тяжёлым, я втягиваю воздух носом, словно разъярённый бык. Внутри всё кипит, мысли путаются, разум едва справляется с нахлынувшим волнением.

В поле зрения попадают слуги, расставляющие стол к ужину.

— Вон отсюда! — выкрикиваю я.

Звук рвётся из горла — резкий, почти визгливый. Я едва узнаю собственный голос.

Они вздрагивают от страха и тут же бросаются врассыпную. Я не дожидаюсь, пока они покинут зал, и подхожу к столу, смахивая руками фарфор и хрусталь.

Все с грохотом летит на пол, и этот звук лишь глубже затягивает меня в воронку. Когда я останавливаюсь, стол уже пуст, а я стою среди последствий своего безумия.

Разбитые предметы. Осколки стекла.

Дыхание сбивчивое. И мне ничуть не легче.

Предательство.

Слово пульсирует снова и снова, медленно просачиваясь в кровь, занимая во мне все больше и больше места.

Я не могу это забыть.

Ее предложение.

Бесплатный сыр в мышеловке.

Если я не воспользуюсь им, если не извлеку из нее выгоду, Вольфганг наверняка сделает это первым.

Было бы наивно полагать, что я могу доверять кому-то, кроме себя. Вольфганг и сам не раз говорил: единственная причина его перемен — воля богов.

А теперь вот это.

Разве не похоже на божественное приглашение?

Разве не сама судьба зовёт меня по имени?

Я знаю, что если дать Диззи добро, смерть Вольфганга её не насытит. Она придёт и за мной. Но с этой паразиткой я разберусь позже, если, конечно, она вообще сумеет ко мне приблизиться.

Откидываю волосы с лица, расправляю платье и делаю глубокий вдох. Затем направляюсь к высоким окнам.

Солнце садится над Правитией. Я наблюдаю, как угасающие лучи преломляются в тонированных стёклах небоскрёбов, а вода в гавани вдали мерцает оранжевым светом.

Вольфганг никогда не сможет любить кого-то, кроме себя.

Меня мутит. Мысль о том, что Вольфганг может меня предать, вползает в каждую из моих неуверенностей, за которые я так отчаянно держалась все эти недели рядом с ним.

Может, все это ничего не значило.

Может, наша судьба изначально была обречена.

Эхо слов Диззи продолжает пронзительно звенеть у меня в ушах. И, возможно, Кревкёр никогда не будут способны доверять кому-либо, кроме себя самих.

К тому моменту, как город надевает свой ночной плащ, я уже знаю, что должна сделать.

44

—

ВОЛЬФГАНГ

В мёртвой тиши ночи звуки Поместья Правитии звучат иначе — не так, как шёпот Башни Вэйнглори, когда на город опускается тьма. Безмолвие воет, словно неугомонный ветер за окном, стонет, будто живое существо, чрево которого набито воспоминаниями о каждом правителе, восседавшем на троне до меня.

Если бы стены могли говорить…

Их рассказы оказались бы густыми от крови, убийств и предательств.