Хватая мою ногу, он перекидывает ее через свое плечо, раздвигая бедра шире. Обеими руками он рвет ажурные колготки еще больше, а затем раздвигает мою киску пальцами. Он рычит, прежде чем ввести внутрь два пальца.

Моя спина выгибается, имя Вольфганга греховно и тяжело ложится на язык, в то время как его горячее дыхание танцует над клитором, прежде чем губы смыкаются вокруг него.

Я чувствую себя безумной.

Я не хочу, чтобы это прекращалось.

Не хочу, чтобы мы прекращали.

Впиваюсь пальцами в его волосы, тяну, дергаю, прижимаю его лицо сильнее к себе, пока он продолжает ласкать, издавая хлюпающие звуки от моей влаги.

Моя кульминация нарастает и нарастает, подобно мощному течению, пока мне не остается ничего, кроме как сорваться в свободное падение.

Вольфганг выбирает этот самый момент, чтобы отстраниться и встать. Мой стон никогда еще не звучал так отчаянно, и я слишком далеко зашла, чтобы это волновало.

Его помутневший взгляд прожигает меня насквозь, поспешно он расстегивает брюки и стаскивает их по ногам. Сжимает свой член в широкой ладони с изящным отчаянием, шея напрягается, зубы скрипят, а щека испачкана моей кровью.

— Если я не могу иметь тебя, — говорит он, и его челюсть сжимается и разжимается, — то позволь мне отметить тебя всеми способами, которые я знаю.

Шлепнув ладонью по столу рядом со мной, его стон переходит в долгий рев, когда он изливается на мою киску, горячие струи спермы покрывают кожу.

Мой клитор пульсирует от ноющего возбуждения, вид его такого потерянного соблазняет не меньше, чем его семя, стекающее по моей влажной щели. Вольфганг почти не переводит дыхание, его пальцы скользят обратно туда, где им и положено быть, втирая сперму в мою промежность.

Сжимая мое платье в кулак, он грубо притягивает меня к себе, его губы сталкиваются с моими, в то время как большой палец играет с набухшим клитором. Я чувствую на его языке вкус своей крови и едва могу противостоять желанию впиться зубами, чтобы и мне вкусить его.

Звук моей влаги, смешанной с его, наполняет комнату, наши мучительные стоны поднимаются все выше и выше, пока моя кульминация не захлестывает, как смертоносная волна. Вольфганг трахает меня, пока я кончаю, и его поцелуй сжигает меня дотла.

Должно быть, проходят лишь секунды, но в конце концов мы оба возвращаемся в свои тела, а с этим возвращается и реальность. Вольфганг отстраняется первым и избегает моего взгляда, внезапный разлад жжет не меньше свежего пореза, пока мы оба по мере сил приводим себя в порядок. Я чувствую зуд засохшей крови на щеке, но даже не пытаюсь ее стереть.

Какая разница?

Пусть видят, как выглядит человек, жаждущий Вэйнглори.

36

—

МЕРСИ

Мне хочется вылезти из собственной кожи.

Если бы я могла расстегнуть свою плоть, как молнию, и уползти в темноту, в пустоту, лишенную чувств, я бы так и сделала. Вместо этого я иду по просторному сводчатому коридору к залу заседаний, и Вольфганг шагает рядом со мной. Эхо наших четких шагов заполняет безмолвную пропасть между нами.

Прошло четыре дня с момента нападения на инаугурации — и два с тех пор, как мы в последний раз предались нашим нелепым плотским желаниям.

Когда наши похотливые мысли наконец прояснились в кровавом склепе, Константины мы осознали, что даже не завершили ритуал. С мучительным напряжением мы заменили разбитые флаконы, осколки которых валялись на полу, и наполнили их своей кровью. Вскоре после этого мы ушли.

С тех пор мы не пересекались и кружили друг вокруг друга, как две акулы в кровавых водах, только когда это было абсолютно необходимо. Например, сегодня днём, когда нас вызвали на собрание, чтобы обсудить возможные зацепки в поисках того, кто стоит за этими беспорядками.

Войдя в зал заседаний, мы обнаруживаем, что двое из четверых уже прибыли. Джемини с черным маркером в руке рисует что-то на ярко-розовом гипсе Константины. Она все еще в инвалидном кресле, ее нога на подставке, из-под гипса выглядывают розовые ногти на пальцах ног.

Оба поднимают взгляд, услышав наши шаги, на их лицах сияют улыбки.

— Их величества прибыли, — весело произносит Джемини, возвращаясь к своему незамысловатому рисунку.

Вольфганг не отвечает, его выражение лица отстраненное, пока он расстегивает шелковый пиджак, прежде чем сесть напротив них с приглушенным вздохом. Я не могу заставить себя сесть и вместо этого расхаживаю во главе стола.

— Что случилось? — медленно спрашивает Константина, но я не могу смотреть ей в глаза, а уж тем более Джемини.

Я концентрируюсь на Вольфганге, который бросает мне осторожный предостерегающий взгляд.

— Что такое? — настаивает Джемини, закручивая колпачок маркера, прежде чем бросить его на стол.

— Ничего, — твердо отвечает Вольфганг, проводя рукой по безупречно уложенным волосам в тщетной попытке казаться невозмутимым.

Я замираю на месте, закусывая губу, совершая ошибку, встретившись с вопросительным взглядом Джемини. Его сила, может, на меня и не действует, но моя решимость сейчас — не более чем карточный домик.

— Мерси, — слышу я предупреждающий голос Вольфганга, но не могу оторвать взгляда от Джемини.

Я чувствую себя расколотой, как треснувшая плотина, готовая прорваться.

— Мы нарушили божественный закон, — выпаливаю я.

Вольфганг чертыхается. Рот Константины открывается от удивления, она бормочет себе под нос: «Цветы сработали». А Джемини откидывается на спинку стула, скрещивает руки и ухмыляется, словно только что услышал самую сочную сплетню.

Наступает долгая пауза, и я в бессилии опускаюсь на стул рядом с Вольфгангом, прежде чем Джемини произносит:

— Учитывая, что вас обоих пока не стерли со страниц истории, я делаю вывод, что вы, язычники, предавались блуду, — в его голосе издевка, однако она присыпана такой дозой сладкой снисходительности, что оскорбления почти не ранят.

Я впервые с момента своего признания смотрю на Вольфганга, черты его лица напряжены, но решительны.

— Да, — торжественно отвечает он, и внезапное облегчение накрывает меня, когда я слышу, как он это признает.

Я ожидаю, что и Джемини, и Константина выразят озабоченность, но вместо этого они обмениваются многозначительным взглядом, и Константина разражается хихиканьем, прикрывая лицо руками.

— Тинни, — осторожно говорит Вольфганг, сжимая челюсти. — Мне плевать, что ты не чувствуешь боли, я сломаю тебе и вторую ногу, просто назло.

Это почему-то заставляет её смеяться ещё сильнее, её глаза блестят, а Джемини едва сдерживает смех, рядом с ней.

— Мы практически подписали себе приговор, а вам двоим это смешно? — с недоверием спрашиваю я.

— Да ладно, Мерси, — успокаивающе отвечает Джемини. — Ты правда так думаешь?

Я бросаю взгляд на Вольфганга. На его лице отражается то же, что и на моём: замешательство.

— На что ты намекаешь, Фоли? — спрашивает Вольфганг, и его слова сочатся ледяным презрением.

— Он имеет в виду, — отвечает за него Константина, накручивая на палец прядь светлых волос. — Вы разве не догадываетесь, что в этом и была изначальная цель?

Мое дыхание становится поверхностным, ее намек медленно доходит до меня.

— Вы и правда полагали, — снова начинает Джемини, облокачиваясь локтями на стол между нами, — что боги избрали вас двоих для совместного правления лишь… платонически?

Последнее слово он произносит с таким отвращением, что я готова захохотать как сумасшедшая.

— Очевидно же, — добавляет Константина, слегка закатив глаза, — что таков был план с самого начала.

Вольфганг вскакивает, опрокидывая стул, словно не в силах справиться с реакцией на то, что предполагают наши друзья. Быстро наклонившись, он поднимает его и с грохотом ставит на ножки, потом снова садится без единого слова.

— Но… — мой голос предательски дрожит, я сглатываю тяжелый ком в горле, прежде чем продолжить, — это сделала я. Это не было решением наших богов, это случилось только из-за моего поступка.