— Не намерена повторяться, — грубо отвечает она. — Разберитесь с этим, или наши боги разберутся за вас, — она поворачивается, чтобы выйти из спальни, и через плечо добавляет: — Выходить безопасно, остальные ждут вас наверху.
Воцаряется тишина, звук ее шагов медленно растворяется.
— Тревожное создание, — бормочет Вольфганг, направляясь к шкафам, слегка прихрамывая. Я наблюдаю, как он перебирает висящую внутри одежду, а во мне нарастает горечь, превращаясь в гневную пульсирующую массу, прежде чем я пронзаю тишину острыми словами.
— «Все не так, как кажется»? — выплескиваю я. — Ищешь отпущения грехов, Вэйнглори?
Вольфганг резко оборачивается, поднимая брови от удивления, но он быстро меняет выражение лица, а в его глазах читается насмешка.
— Боюсь, для отпущения грехов мы зашли слишком далеко, — отвечает он с настороженной ноткой в голосе. — К тому же, не ее нам следует бояться, Кревкёр.
— А кого же тогда нам следует бояться больше всего? Богов? — раздраженно спрашиваю я, скрещивая руки.
Вопрос риторический.
Лицо Вольфганга становится серьезным, позволяя напряжению опасно сгуститься вокруг нас, прежде чем он произносит:
— Друг друга.
—
Встреча проходит в том же зале, что и Конклав. Воздух холоден и словно стекает по моей коже ледяной дрожью, когда я вхожу, а Вольфганг идет рядом. Словно память об Алине, матери Александра, все еще витает здесь. Как призрак, она преследует нас. Напоминание о том, что мы подвели ее. Мы с Вольфгангом подвели всех, кто находится в этой комнате.
Сначала мой взгляд падает на Белладонну, сидящую за столом напротив входа. Она посылает мне небольшую ободряющую улыбку, прежде чем мое внимание приковывает тот, о ком я беспокоилась больше всего.
— Джемини, — выдыхаю я с облегчением и спешу к нему. — Ты жив.
В его глазах вспыхивает искорка забавы, прежде чем он встает, и я обнимаю его.
— Конечно, жив, дорогая, — успокаивающе говорит он мне в волосы, крепко сжимая мою талию. — Обнимашки, Мерси? Ну надо же… как угроза нашей жизни тебя изменила.
Я моргаю, отгоняя непрошеную влагу с глаз, и пытаюсь стряхнуть с себя проявление слабости, легонько шлепнув его по руке.
— Я думала, ты мертв, змееныш.
Он мурлычет, опускаясь обратно на стул.
— Не беспокойся обо мне, дорогая, — он подмигивает мне. — Я — неукротимая сила.
Смешок, донесшийся из коридора, заставляет меня обернуться к двери. Появляется Константина, снова в своем привычном розовом облачении, сидя в инвалидном кресле с левой ногой, загипсованной в ярко-розовый цвет, а Александр катит ее сзади.
— Тинни, — говорит Вольфганг, и на его лице читается беспокойство, — тебе нужно отдыхать.
— И пропустить встречу всей нашей компании? — говорит она без тени серьезности в голосе. — Я в порядке, — она пожимает плечами, выглядя слегка обиженной. — Я бы ходила, если бы не Саша.
— Ты серьезно ранена, Тинни, — с раздражением отвечает Александр, словно он не впервые напоминает ей об этом факте.
— Но я же не чувствую боли, — возражает Константина, с легкой улыбкой на губах. Александр стонет, проводя рукой по лицу и усам, продолжая подкатывать ее кресло к столу. Когда она устраивается, он садится рядом, и все внимание внезапно переключается на меня и Вольфганга.
Я знаю, что мы вшестером осведомлены о реалиях, стоящих за нашим совместным правлением. За закрытыми дверями нет нужды поддерживать ширму нашего единства, но моя первая реакция — встать рядом с Вольфгангом, чтобы наш образ был общепризнанной истиной.
Однако я прячу удивление, когда Вольфганг отодвигает для меня стул, и я безмолвно сажусь, кивая ему в знак благодарности. Жду, пока он устроится рядом, прежде чем заговорить.
— Кто вообще осмелился на такое? — спрашиваю я, не обращаясь конкретно ни к кому.
— Должно быть, это связано с теми листовками, — отвечает Вольфганг, казалось бы, погруженный в раздумья.
— С какими листовками? — одновременно спрашивают Белладонна и Александр.
Я прижимаю два пальца к виску, прежде чем отмахиваюсь рукой.
— Несколько недель назад нам сообщили о листовках, которые распространяют… — я замолкаю, быстро взглянув на Вольфганга, прежде чем продолжить, — призывающих к восстанию.
— Против нас? — озадаченно щебечет Константина, словно она вполне уверена, будто мы ничего не сделали для такой враждебности.
Зеленые глаза Белладонны сужаются.
— И вы не сочли нужным предупредить нас? — спрашивает она, и ее тон жестче, чем я привыкла слышать от нее.
— Мы не думали… — Вольфганг обрывает фразу, его взгляд падает на Александра, в глазах которого мелькает тихое горе. Его голос становится мягче, когда он заканчивает: — Что это далеко зайдет.
— Что ж, — тихо бормочет Александр, отводя взгляд. — Видимо, зашло.
Соболезнования вертятся у меня на языке, но я не могу подобрать слов. Я никогда не была тем, кто заботится о чьих-то чувствах по поводу смерти близкого.
Сложив руки на кварцевом столе перед собой, я обвожу взглядом четыре пары глаз, уставленных на меня.
— Казни, — начинаю я с меньшей уверенностью, чем ожидала. Я откашливаюсь и начинаю заново. — Их истинной причиной была пьеса. Мы с Вольфгангом наткнулись на нее случайно. Это была инсценировка Лотереи…
Вольфганг прерывает меня.
— Боюсь, среди нас завелся предатель, — говорит он с надменным подъемом подбородка. По его высокомерному виду я понимаю, что он не желает вдаваться в подробности спектакля, и я уступаю. — Я поручил Диззи и своим людям это выяснить, но пока они ничего не нашли.
— Кто сказал, что это не сама Дитзи7? — протягивает Джемини, и в его глазах мелькает подозрение.
Губа Вольфганга дергается, его кулак обрушивается на стол.
— А кто сказал, что это не двуличный плут, сидящий передо мной? — парирует он, и его презрение к моему другу подливает масла в огонь его защитной речи.
— Я? — растягивает Джемини слово с напускным возмущением. Он смеется, рассматривая свою руку с черным лаком на ногтях. — Не льсти мне, Вольфи.
Зная, что это кончится лишь тем, что Вольфганг перепрыгнет через стол, чтобы придушить Джемини, я кладу руку ему на бедро. Эффект от моего прикосновения мгновенен — его тело заметно расслабляется. Я едва не отдергиваю руку под тяжестью осознания своего влияния на него.
— Нам нужны свои люди, чтобы разобраться в этом. Чем скорее мы найдем зачинщиков, тем скорее устраним угрозу, — говорю я.
Все кивают в согласии, но Александр возражает:
— А как же Сезон поклонения?
— До него же еще… — начинаю я.
— Он на следующей неделе.
Я замолкаю, смущение накрывает меня с головой. Как правителю Правитии мне следует держать такие вещи под контролем, а не Александру. Время утекает сквозь мои пальцы, как кровь из свежей раны.
Столько хаоса, столько всего, о чем нужно думать… Мне внезапно хочется побыть наедине со своими мыслями, прежде чем я сделаю что-то опрометчивое, вроде поиска, с кем бы поговорить.
— Сезон поклонения — священная часть истории Правитии, — провозглашает Вольфганг. — Мы не можем показывать слабость, особенно сейчас. Он пройдет по плану. Взрыв явно был попыткой нанести удар всем нам сразу. Пока мы остаемся в своих районах и усиливаем охрану, я верю, мы будем в безопасности.
— Если на то будет воля богов, — бормочет Белладонна, избегая наших взглядов.
Небольшая пауза повисает в воздухе, прежде чем говорит Константина.
— Мне нужна ваша кровь, — заявляет она, казалось бы, ни с того ни с сего.
— Что? — спрашиваю я, хмуря брови от недоумения.
Она вздыхает, словно я нарочно туплю.
— Ритуал? — настаивает она. — Пузырьки разбились при взрыве. Мне нужно собрать кровь заново.
— Но как же затмение? — спрашивает Вольфганг, меняя позу на стуле. — Ритуал требует его.
Константина отмахивается.
— Ваша кровь все равно была пролита во время затмения, я уверена, боги поймут. Это для моей личной коллекции, — ее улыбка становится зловещей. — Такая традиция.
