Он отпускает мою шею и приподнимается на локте, его тёмный взгляд обжигает меня, прежде чем он снова впивается в мои губы поцелуем. Закинув одну из моих ног себе на плечо, он раздвигает меня ещё шире, улучшая угол наклона своих толчков, в то время как мой каблук впивается в его задницу. Мой стон полон мучительной нужды, я кусаю его нижнюю губу, пока вкус его крови снова не оказывается на моем языке. Мы оба, кажется, утратили дар речи, став жертвами того единственного, в чем клялись никогда не нуждаться.

Друг в друге.

С каждым сводящим с ума движением его члена я становлюсь все отчаяннее, разрываю его застегнутую рубашку, чтобы мои кончики пальцев нашли опору на его горячей коже. Чтобы я могла вонзить в его плоть ногти.

Где-то между жизнью, смертью и неоспоримым влиянием Вольфганга на меня, я начинаю торговаться с любым богом, который осмелится слушать. Я умоляю, я взываю, я заклинаю.

Позволь нам обойтись без последствий.

Позволь нам предаваться запретному, пока мы не пресытимся.

У богов есть свои законы. Почему у нас не может быть своих?

Вольфганг заглядывает в мои глаза, большим пальцем проводит по моей пылающей щеке, и я внезапно вижу все те же отчаянные требования, отраженные в его взгляде.

— Да смилуются надо мной боги, — тихо говорит он.

Боюсь, что боль в груди от его слов и правда убьет меня, поэтому я сталкиваю Вольфганга, заставляя его перевернуться на спину, чтобы оседлать его, теперь отчаянно нуждаясь хотя бы в подобии контроля. Мои ладони ложатся плашмя на его грудь, в то время как его пальцы впиваются в мои бедра. Я откидываю голову назад и закрываю глаза, отгородившись от Вольфганга и его сводящего с ума ищущего взгляда. Трусь об него, а он стонет протяжно и глубоко, я скачу на его члене, пока не начинаю чувствовать, что теряю контроль.

— Вольфганг, — стону я почти в шоке, мои глаза распахиваются, чтобы встретить его ошеломленный взгляд, его рот слегка приоткрыт. Я не могу найти других слов, прежде чем оргазм разрывает меня неконтролируемым желанием. Но Вольфганг не дает мне времени пережить его до конца, прежде чем снова переворачивает меня на пол и трахает с обновленной страстью.

— Моя ужасная погибель, — говорит Вольфганг в мое ухо. — Моя роковая ошибка. — он целует меня в последний раз, его горячий язык так же опьяняет, как и прежде, и мой оргазм накатывает вновь, лоно сжимается снова и снова вокруг его члена.

Я чувствую, как Вольфганг содрогается, стонет мне в рот, изливаясь глубоко внутри.

И мне требуется последняя капля здравомыслия, чтобы не закричать с мольбой, чтобы этот момент длился вечно.

Потому что теперь, когда он закончился, мы определенно подписали свой приговор.

33

—

ВОЛЬФГАНГ

Тишина, нависшая над нами, словно грозовая черная туча, возвещает невыносимое чувство отрезвления. Она сжимает мои легкие с непривычным чувством сожаления. Несомненно, мы только что подписали себе смертный приговор, или, по меньшей мере, взаимное разрушение. Но эгоистичная часть моей натуры сделала бы это снова, чтобы пережить то блаженство, которое я испытал.

Я знал наслаждение и раньше, но сейчас это было… эйфорией.

Жду, что Мерси немедленно оттолкнет меня, но она ничего подобного не делает, позволяя мне медленно выйти и лечь на спину рядом с ней. Я восстанавливаю дыхание, как и она. Близость ее тела рядом с моим излучает неоспоримый жар, который искушает меня найти ее руку и переплести пальцы.

Вместо этого я отталкиваюсь от пола и осторожно встаю на ноги. Когда бедро пульсирует с новой силой, я теряю равновесие, но быстро выправляюсь. Мерси, все еще лежащая на полу и теперь опирающаяся на локти, пристально смотрит на меня, но ничего не говорит.

Я протягиваю руку.

— Наши раны нужно обработать.

Тень пробегает по её глазам, и между нами повисает напряжённое молчание, прежде чем она протягивает мне руку. Я помогаю ей подняться, но как только она встаёт, она отдёргивает руку, а мне хочется крепко сжать её ладонь и не отпускать.

Я ничего подобного не делаю.

Позади нас тянется темный коридор, и я поворачиваю к нему, чувствуя, что Мерси следует за мной. Подземные покои невелики, и не нужно долго осматриваться, чтобы понять, где что находится. В самом конце коридора — маленькая кухня, а спальня расположена ближе к залу.

Открыв простую дверь спальни, я включаю свет, который озаряет большую кровать, стоящую у стены и окруженную двумя прикроватными тумбами. Слева от нас — большие шкафы, в которых, как я полагаю, теперь есть одежда для нас обоих.

Направляясь к смежной ванной, я открываю дверь. Она скрипит на петлях, а Мерси следует за мной, не издавая ни звука, кроме мягкого стука каблуков.

Ванны в поле зрения нет, вместо этого мы видим большую открытую душевую, все пространство выложено черной плиткой. С потолка свисает дождевая лейка, а маленькая стенка из той же черной плитки предлагает довольно слабую попытку уединения.

Но уединение — не то, чего я сейчас жажду, когда Мерси здесь, наедине со мной.

Я даже не спрашиваю, хочет ли она остаться одна. Я не хочу оставлять ее одну. К моему облегчению, она не просит об этом, ее изумрудные глаза тверды и пронзительны, прежде чем она медленно снимает туфли. Потеряв несколько дюймов в росте, она поднимает взгляд, а затем безмолвно поворачивается ко мне спиной. Она не просит о помощи, и я уверен, что простоял бы здесь века, дожидаясь, пока она соблаговолит заговорить.

Я молча подхожу к ней и начинаю с мелких кожаных застежек на ее спине, удерживающих кольчугу на груди. Та падает с переливчатым звоном у наших ног. Мои пальцы скользят по ее бедрам, затем талии, прежде чем добраться до молнии на ее золотистом платье.

Медленно спуская его до самого низа спины, я провожу костяшкой пальца вдоль ее позвоночника. Вижу, как по ее коже пробегают мурашки, прежде чем завожу руки под шелк и сталкиваю платье с ее плеч, чтобы оно упало к ее ногам.

Теперь обнаженная, она поворачивается ко мне лицом. Ее выражение настолько серьезно, что я едва могу понять, задевает ли это ее так же сильно, как меня. Она подходит ко мне ближе, не отрывая глаз от моих. Я с трудом сглатываю, когда ее пальцы скользят по моим плечам, сбрасывая остатки моей рубашки. Но даже с расстегнутыми, как и прежде, брюками я хватаю ее за запястья, едва скрывая боль.

— Осторожнее, — резко шепчу я.

Ее рот слегка приоткрыт, подбородок чуть приподнят, а глаза продолжают пронзать меня, словно отточенный клинок. Она ничего не говорит, но это не смущает меня, ведь ее действия говорят больше любых слов.

Ее взгляд падает на мое бедро. Ее прикосновения мягки и нежны, когда она отдирает ткань брюк от запекшейся крови на моей коже, прежде чем окончательно стянуть их. Она уже собирается приняться за мое белье, но я останавливаю ее.

Щекотливое чувство уязвимости начинает ранить изнутри, и мой первый инстинкт — избежать этого чувства.

— Можешь начинать, я сейчас, — бормочу я.

Отступая на шаг, я поворачиваюсь к зеркалам. Даже здесь я не выпускаю Мерси из виду. Хотя это всего лишь ее отражение, я не могу оторвать взгляд, наблюдая, как она заходит под струи воды, распуская волосы — темные пряди одна за другой падают ей на плечи, фамильная татуировка красиво смотрится на ее спине. Лишь когда мне удается оторвать взгляд от нее, и я ловлю себя на том, что смотрю в зеркало на себя, до меня доходит значение только что совершенного.

Я искал ее отражение, даже не подумав искать свое.

Сердце болезненно сжимается в груди, а в горле пересыхает.

Слишком тяжело вникать в смысл происходящего. Сейчас, когда всё так мрачно, а усталость подступает к самому краю рассудка.

Я глубоко вздыхаю и раздеваюсь до конца. Нет нужды зацикливаться на этом сейчас.