Переступая порог, я мысленно возвращаюсь к Джемини и тому, что он, кажется, исчез после взрыва. Я не могу утешить себя мыслью, что он жив, поскольку моя сила на него не действует. Даже если бы его час пробил, мой бог скрыл бы это от меня. Я бы никогда не узнала, что это случится.

Что, если Джемини мертв?

И я тому причина.

— Мы прокляты, — бормочу я вслух.

Я обращаюсь не обязательно к Вольфгангу, мне просто нужно, чтобы эти слова существовали вне меня, прежде чем они медленно задушат меня изнутри. Но раз он здесь единственный, он оборачивается, изучая меня, и тревога омрачает его лицо, а тишина становится столь же зловещей, как и произнесенные мной слова.

Я бегло окидываю взглядом помещение. Впервые замечаю окружение, сделав лишь несколько шагов внутрь. Помимо спертого воздуха, помещение кажется чистым и ухоженным — слуги содержали его в безупречности для таких времен, сколь бы маловероятными они ни были. Комната выдержана в темно-лиловых тонах, с двумя большими диванами друг напротив друга, стоящими на прямоугольном ковре.

Покои меньше того, к чему мы привыкли, но спроектированы как самодостаточное убежище. Помимо тесного зала, здесь есть спальня, ванная и кухня, полностью укомплектованная провизией, которой хватит по меньшей мере на год.

Не то чтобы нам нужно оставаться здесь столько. Уверена, хватит нескольких часов. Это предположение застревает у меня в груди мертвым грузом. Возможно, угроза куда серьезнее, чем я готова признать.

А если дольше?

Мое внимание устало возвращается к Вольфгангу, в то время как его взгляд задерживается на порезе у моего виска. Ранка саднит под его безмолвным изучением, и я поднимаю руку, чтобы коснуться запекшейся крови.

— Это нужно обработать, — мягко говорит он, кивая в сторону моего лица.

В его словах звучит оттенок беспокойства, который жалит сильнее самой раны.

Он делает шаг ближе, и моей первой реакцией является шаг назад.

— Я сама справлюсь, — огрызаюсь я, защищаясь.

Выражение лица Вольфганга сменяется на гораздо более раздраженное, его губы сжимаются в тонкую линию, но он ничего не говорит. Он сверлит меня взглядом, а я — его. В этой динамике есть безопасность. Это мне знакомо.

После долгого, напряженного взгляда он переминается с ноги на ногу, но не может быстро скрыть гримасу боли. Мой взгляд падает на его бедро.

— У тебя кровь, — констатирую я, словно он сам этого не знает.

Я игнорирую укол в сердце при виде раненого Вольфганга.

Его короткий смешок сух и колок.

— Невероятно проницательно, Кревкёр, — он проходит дальше в зал и осторожно прислоняется к спинке дивана. — Может, в следующий раз ты успеешь меня предупредить.

Мои глаза сужаются, сердцебиение учащается.

— Предупредить?

Скрестив руки, он смотрит на меня тем взглядом, который обычно приберегает для тупых простолюдинов. Его губы медленно растягиваются в оскал.

— Или, может, ты надеялась, что мой час пробил вместе со всеми остальными.

Я смотрю на него, пока его слова оседают в моем сознании, как перья на дегте.

— Ничтожный глупец, — плюю я, бросаясь к нему. — Ты думаешь, боги благоволят ко мне в такой момент? Неужели ты не понимаешь, что после того, что мы натворили, я слепа к замыслам наших богов в той же степени, что и ты?

Он отталкивается от края дивана, выпрямляясь в полный рост, проводя языком по зубам.

— После того, что мы натворили? — повторяет он с рычанием. Теперь лицом к лицу, Вольфганг медленно, дюйм за дюймом, теснит меня. Мне приходится слегка задрать подбородок, чтобы удержать его взгляд, но я твердо стою на месте, грудь вздымается с каждым учащенным дыханием. Его глаза безумны, на шее пульсирует вздувшаяся вена. — Ничего бы этого не случилось, если бы ты не была такой эгоистичной сукой.

Он произносит слова медленно и намеренно, и они ранят глубже, чем я могла ожидать. Я даю ему пощечину, и от удара его голова поворачивается в сторону.

Наступает тягостная пауза, и он начинает холодно смеяться, не поворачиваясь. Он вытирает уголок рта, и его пальцы становятся красными от разбитой губы. Я не двигаюсь с места. В любом случае я застряла здесь с ним.

Но затем его ледяные голубые глаза поднимаются к моим, и угроза, которую я нахожу в его взгляде, заставляет нехарактерно для меня включиться инстинкт самосохранения. Почти не думая, я поворачиваюсь и пытаюсь бежать, но делаю лишь несколько шагов, прежде чем его большая ладонь хватает меня за шею.

Он разворачивает меня лицом к себе, пока я пытаюсь вырваться, и делаю первое, что приходит в голову — ударяю в его раненое бедро.

Он стонет от боли, но не отпускает.

Вместо этого мой ход оборачивается против меня.

Пока Вольфганг на мгновение дестабилизирован, он переносит весь свой вес на меня, и мы летим назад, падая на твердый пол. У меня перехватывает дыхание, но я пытаюсь сопротивляться, зная, что он, скорее всего, полезет за моим кинжалом. Но даже с раненой ногой, он все равно сильнее меня.

Прижав мои руки к полу одной своей рукой, он взбирается на меня сверху, ногами придавливает мое тело, удерживая меня внизу. Несмотря на мое сопротивление, свободной рукой легко срывает мое платье и за секунды выхватывает кинжал.

Ожидая, что он пригрозит мне им, я прихожу в шок, когда он одним резким движением руки отшвыривает его через всю комнату. Я слышу, как нож звонко ударяется о каменную стену, и замираю в борьбе ровно настолько, чтобы бросить ему недоверчивый взгляд.

— Зачем ты… — начинаю я, но Вольфганг обрывает меня, хватая мое лицо ладонью.

— Если мы уже прокляты, как ты утверждаешь, — говорит он низко и мрачно, пальцами впиваясь в мои щеки. Его лицо серьезно, но уголок рта изгибается в горькой усмешке. — Тогда я не хочу встретить свою смерть, убив тебя.

Его губы грубо врезаются в мои. Поцелуй беспощаден, лихорадочен, и я чувствую сладковато-металлический привкус его крови. Его вкус заставляет меня отбросить все притворство, с облегчением позволяя Вольфгангу расколоть свою маску, чтобы я смогла расколоть свою.

Я целую его в ответ с такой же яростной жаждой.

Он освобождает меня из-под своей хватки, обеими руками охватывая мое лицо, в то время как его член врезается в мой бок, всем своим весом придавливая меня к полу. Наши языки переплетаются, и чем больше я буквально пожираю его в поцелуе, тем больше голодаю.

Если такова смерть на вкус, то я не зря поклоняюсь богу смерти.

Отстранившись, Вольфганг садится на колени, скрывая дрожь, вызванную всё ещё кровоточащей раной на бедре. Я протягиваю руку, чтобы коснуться её, повинуясь какой-то неконтролируемой нежности, но он отшлёпывает меня по руке.

— Не надо, — рычит он, стягивая пиджак и обнажая порванную белую рубашку под ним. — Не сейчас.

Назло я вдавливаю большой палец в рану, и Вольфганг громко шипит, прежде чем его рука обхватывает мое горло, швыряя меня обратно на холодный мрамор. Кольца от моего кольчужного корсета впиваются в кожу.

— Отвратительное создание, — шипит он, срывая другой рукой мои трусики. — Ты заслуживаешь только страданий.

— Меня от тебя тошнит, — плюю я, впиваясь ногтями в его руку. Но чем сильнее он выжимает воздух из моих легких, и его пальцы туго обхватывают шею, тем шире раздвигаются мои ноги для его грубого прикосновения. Между ног все влажное от возбуждения. Прижав меня к полу вытянутой рукой, он расстёгивает брюки и спускает их ровно настолько, чтобы освободить член.

— Если я твоя болезнь, моя погибель, — стонет он сквозь стиснутые зубы, зловеще нависая надо мной, его растрепанные волосы падают на безумные глаза, в то время как головка его члена упирается в мое влажное лоно, — То ты — моя.

Он входит в меня одним мощным толчком, и я ударяюсь головой об пол, издавая протяжный стон.

— Черт, — выдыхает Вольфганг, его голова падает в изгиб моей шеи, пока он замирает внутри меня на несколько дрожащих выдохов. — Черт, — повторяет он, на этот раз гораздо жестче. Когда он начинает входить в меня жёсткими, требовательными толчками, я чувствую, как истекаю влагой, обволакивая его член, и испытываю душераздирающее удовольствие от того, что он наконец-то внутри меня.