Я сильнее всего хотела бы возложить всю вину на Вольфганга, но не могу. Я сама дразнила его, провоцировала действовать согласно животным инстинктам.

Я сожалею об этом. Но причины моих сожалений не столь очевидны.

Сожаление отягощено тем, каково это было — познать его в самой эротичной из близостей, что оставило во мне горящую тоску, которую я не могу объяснить. То, как растягивалось мое лоно, принимая головку его члена. Жар его семени на моем клиторе. Я знаю, что такое удовольствие, плотское и чувственное, но никто из моего прошлого не идет ни в какое сравнение с Вольфгангом.

Как будто какая-то часть меня всегда знала его таким, а я просто заново пережила это чувство. Эгоистичная жадность превратилась в боль, которая выражается только в словах, пропитанных первобытной сущностью Вольфганга. Невидимая нить каким-то образом протянулась между нами, и я чувствую ее натяжение, где бы он ни был. Даже если мы игнорируем друг друга.

Интересно, чувствует ли он то же самое.

Или это и есть безумие?

Такого больше не должно повториться. Я и так достаточно испытывала богов.

Вся неделя прошла на нервах. Не в силах спать, я бродила по библиотеке в ночные часы, ожидая, что что-то случится. Ждала наказания. Нашего наказания. Я вызывала в воображении наихудшие сценарии: лишение силы, изгнание, смерть. Но ничего не происходило, кроме бесконечной вереницы собраний и примерок.

И вот мы здесь.

На нашей совместной инаугурации.

Первейшей в своем роде.

Позади нас на резных тронах восседают Джемини, Александр и Белладонна, рядом с ними — их родители, включая родителей Вольфганга. Мои тоже были бы здесь, если бы не погибли в пожаре одиннадцать лет назад.

Кресло Константины пустует, она готовится к ритуалу крови у стола в нескольких шагах от нас, а ее отец стоит рядом.

Все на сцене облачены в золотой цвет по случаю торжества. Я в одета в золотое платье меньше часа, но уже скучаю по уюту своего черного гардероба. Наряд стесняет движения, золотая кольчуга, нашитая поверх корсета, тяжелым грузом давит на ребра. Я даже не могу сделать полный вдох, чувствую, будто на груди у меня лежит слон.

Возможно, поэтому мне так некомфортно стоять здесь.

А может, дело в том, что Вольфганг ни разу не прикоснулся ко мне с тех пор, как мы вышли на публику. Даже кончики его пальцев не коснулись ткани моего платья, и мне глубоко стыдно признать, что, возможно, ощущение его прикосновения помогло бы немного унять мое беспокойство.

Отец Константины поворачивается к ней, протягивая украшенный красными самоцветами церемониальный кинжал, и нежно целует ее в макушку, прежде чем она с благоговением принимает его из его рук. Это небольшой, но важный момент между ними — момент передачи власти следующему поколению.

Одетая во все золотое, она выглядит столь же непривычно, как и я, без своего фирменного розового цвета. Ее платье менее замысловато, чем мое, но столь же прекрасно, лучи послеполуденного солнца играют на атласе. Наконец, она начинает двигаться к нам мелкими уверенными шагами, кинжал теперь покоится на маленькой бархатной подушечке на ее раскрытых ладонях, а по обе стороны от него — два маленьких пустых пузырька.

— Приветик, — взволнованно шепчет Константина, сделав последний шаг и оказавшись между нами, так что Вольфганг теперь смотрит на меня.

Я даже не утруждаю себя ответом, у меня живот скручивает от нервов.

Выражение лица Константины становится немного более серьезным, ее взгляд перескакивает с меня на Вольфганга, чьего взгляда я все еще избегаю. Она склоняет голову, и светлые волосы спадают с ее плеча, словно она что-то обдумывает. Наконец, она протягивает кинжал в мою сторону, все еще лежащий на церемониальной подушечке.

— Держи, — невинно говорит она.

Мои брови взлетают от удивления, затем хмурятся от непонимания.

— Что значит «держи», Тинни? Это ты проводишь ритуал, — отвечаю я тихо, чтобы слышали только мы трое.

Ее улыбка возвращается, на этот раз с гораздо большей долей озорства.

— Мой ритуал — мои правила. Ты возьмешь кровь у Вольфганга, а он сделает то же самое с тобой.

На этот раз я не избегаю взгляда Вольфганга, его стальные глаза сталкиваются с моими. Я сглатываю комок в горле, живот сжимается, теперь, когда все его внимание приковано ко мне. Он кажется столь же ошеломленным, как и я.

— Так ритуал не проводится, — говорит он, его взгляд возвращается к Константине.

Та пожимает плечами, все еще держа подушечку.

— У нас никогда не было соправителей. Мы и так уже нарушаем традицию, чествуя сегодня две семьи, — она снова протягивает подушечку ко мне. — Почему бы не создать свою?

Она смотрит на небо.

И я уверена, что все присутствующие следят за направлением ее взгляда.

Именно для этого мы все и собрались у подножия Поместья Правитии.

На солнце появляется маленькая тёмная полоска — тень, которая постепенно увеличивается и в конце концов поглощает солнце, как дракон, проглатывающий огненный шар.

— Хватит медлить, затмение начинается. У нас не так много времени, — торопит она.

Мой взгляд возвращается к Вольфгангу, его выражение лица непреклонно, но он слегка кивает, закатывая рукав своего золотого двубортного костюма, обнажая левое запястье. Мое сердце трепещет, и я сглатываю.

Протягиваю руку к прохладной рукояти из слоновой кости. Тени затмевающего солнца пляшут на лезвии, словно подгоняя меня.

Я поворачиваюсь лицом к Вольфгангу, в то время как день медленно превращается в ночь. Толпа затихает, но на этот раз я почти не замечаю этого, все внимание сосредоточено на моих пальцах, сжимающих его запястье. Моя кожа горит от прикосновения к нему после столь долгой разлуки, сердце ускоряет темп в груди, словно живая птица.

Я прижимаю лезвие к его коже, но прежде чем пустить кровь, встречаюсь с ним глазами. Они пылают. Мои пальцы сжимают его руку сильнее. Лезвие рассекает кожу. Я продолжаю гореть под его взглядом. Его губа дергается, словно от боли, и я наконец опускаю взгляд на кровь, медленно собирающуюся у кончика лезвия.

Его жизненная сила.

При виде этого я вспыхиваю огненным шаром вожделения.

Стараясь сохранить спокойное и уверенное выражение лица, я передаю кинжал Константине, а она вручает мне пузырек. Вольфганг поднимает над сосудом руку и начинает ритмично сжимать и разжимать кулак, чтобы ускорить ток крови. Капля за каплей алая жидкость наполняет флакон. С каждой новой каплей во мне оживает воспоминание: я вновь ощущаю вкус этой крови на лезвии своего кинжала.

Всё это выглядит необычно развратно — и в то же время пронизано какой-то первобытной, животной страстью.

Расширенные зрачки Вольфганга дают понять, что он, возможно, вспоминает то же самое. Я никогда не говорила ему, как вкусна была его кровь, но он видел мою реакцию, и похоже, это произвело на него схожий эффект.

Когда пузырек наполняется, он останавливает кровь своим носовым платком, прежде чем принять протянутый ему кинжал и вытереть лезвие.

К тому моменту, когда рука Вольфганга касается тонкой кожи моего запястья, солнце превращается в черную сферу. Тьма окутывает город приглушенной тишиной.

Это длится всего несколько секунд. Как раз достаточно, чтобы Вольфганг прошептал «Моя ужасная погибель» себе под нос, чтобы я почувствовала желанную боль освобождающейся крови и тепло лезвия на своей коже. Я не могу сдержать удовлетворенный вздох, следя за тем, как язык Вольфганга медленно скользит по его нижней губе. Ночь снова превращается в день, пока я держу запястье над пузырьком, и моя кровь медленно стекает в него.

Солнце возвращается, и все заканчивается.

Я позволяю Вольфгангу бережно прижать носовой платок к небольшой ране, совсем рядом со свежим шрамом, который остался у меня после того, как он столкнул меня в жертвенную яму. Мои глаза не в силах оторваться от его тлеющего, но ледяного взгляда. Я почти не замечаю, как Константина возвращается к маленькому столику у края сцены с пузырьками и кинжалом в руках.