Она выпрямляет спину, снова повернув голову вперед, но отвечает на мой вопрос:

— Да. Я ощущала вокруг него смерть.

Я внезапно замечаю едва уловимое покачивание ее ягодиц о мое бедро.

Издаю низкое, глубокое мычание, кладя сигарету в пепельницу. Откинувшись на спинку кресла, я провожу пальцами по внутренней стороне её бедра, прежде чем усадить нас обратно. Наслаждаюсь тем, как у неё перехватывает дыхание, и тем, как она слегка покачивает бёдрами. Я практически чувствую жар её промежности сквозь кожаные штаны. Это чувство — своего рода блаженная пытка.

Я провожу рукой по ложбинке между её грудей, а затем по шее, положив ладонь и пальцы чуть ниже подбородка.

— Так зачем же притворяться такой удивленной? — хрипло спрашиваю я, прежде чем взять ее мочку уха в рот.

Тихий вздох вырывается из ее губ, в то время как она прижимает задницу к моему члену, вцепившись руками в диван по обе стороны от моей ноги. Я издаю низкий стон, когда она киской начинает тереться о мое бедро сильнее.

— Я не знала, что это сделаешь именно ты, — отвечает она небрежно, но не может скрыть дрожь вожделения в голосе.

Её бёдра начинают ритмично покачиваться, и мои яйца так напрягаются, что становится больно. Я отпускаю её подбородок и хватаю за талию, помогая ей двигать бёдрами, впиваясь пальцами в её кожу.

— Мне не нужно, чтобы ты объясняла словами, какие чувства испытала, когда я его убил, — шиплю я в ее кожу, в то время как моя собственная кожа горит, и горит, и горит. — Учитывая, как ты сейчас трахаешь мое бедро, больная маленькая сучка.

Мерси смеется.

Она смеется…

Тихо, едва заметно, но этот звук на мгновение ошеломляет меня.

— А что насчет тебя? — говорит она, слегка запыхавшись. Она скользит бедрами вперед и заводит руку назад, чтобы накрыть ладонью мой твердый член. Он болезненно пульсирует в ответ. Я сдерживаю рык, в то время как мои губы пылающим следом поднимаются по ее обнаженному горлу. — Отчаянный волчонок, жаждущий того, чего ему не заполучить.

Она снова пытается вырваться из моих объятий, но я сильнее, и меня подстёгивает раздражающий подтекст её последних слов.

— Отпусти меня, — выдыхает она, ее горящий взгляд сталкивается с моим.

Ее грудь тяжело вздымается, и мои пальцы скользят по изгибам над ее грудью, прежде чем я говорю:

— С чего ты взяла, что я хочу иметь дело с таким диким созданием, как ты? — моя рука скользит вниз по её животу, задевает шов на её кожаных штанах. Она не произносит ни слова, но её губы приоткрываются, когда я надавливаю на её клитор. Я медленно и дразняще кружу, и её глаза горят. Затем я накрываю её промежность всей ладонью и крепко прижимаю к себе. — Сама мысль о тебе — чума, которой я не хочу заразиться, — выплескиваю я ярость, наконец высвобождая руку и сталкивая ее с колен.

Она падает на диван, но я избегаю взгляда, который она, скорее всего, мечет мне в спину, и встаю. Игнорируя эрекцию, поправляю манжеты, прежде чем покинуть VIP-зону, внезапно почувствовав потребность в свежем воздухе, иначе сделаю то, о чем буду жалеть до своего последнего праведного вздоха.

28

—

МЕРСИ

Дождь вернулся. Он монотонно бьет по стеклам, а ветер воет, словно оплакивая умирающего возлюбленного. Поздний вечер. Я лежу на одном из диванов в библиотеке своих покоев, подобрав под себя босые ноги.

Слева от меня в большом камине тихо потрескивают огонь и угли, а на шерстяном ковре перед каминной полкой дремлют мои псы.

Две из четырех стен библиотеки — это книжные стеллажи от пола до потолка. Некоторым книгам столько же лет, сколько и нашим семейным распрям. Здесь целый раздел посвящен записям о Лотерее и последовавшему за ней девятнадцатилетнему правлению. Читать о секретной информации и семейных тайнах, к которым меня раньше не допускали, обычно привело бы меня в восторг, но книга, лежащая у меня на коленях, увлекательна не более, чем тупой нож в глаз. Слова расплываются, мысли слишком хаотичны, чтобы что-либо обретало смысл.

Вольфганг снова меня игнорирует. Прошла почти неделя с тех пор, как он в последний раз касался меня. Когда он убил своего же человека за то, что тот посмел прикоснуться ко мне.

От одной этой мысли внизу живота становится тепло. Это бесит. Мне самой стоило бы устроить себе казнь за одну лишь дерзость вести счет времени таким образом. Каждый день меня коробит от того, как легко мой разум возвращается к тем немногим случаям, когда я чувствовала прикосновение Вольфганга.

И все же…

Я понимаю, что возвращаюсь из воспоминаний, полностью утратив ощущение времени, пойманная в ловушку эха незначительных моментов — например, того, как его рука легла на мою поясницу под проливным дождем.

С раздраженным выдохом я с шумом захлопываю книгу и швыряю ее рядом с собой на диван. Подперев подбородок ладонью, я вздыхаю, и мой взгляд рассеянно блуждает по рядам нашей семейной истории.

Интересно, если…

Я даже не могу закончить мысль, раздражаясь от того, что я вообще допускаю какие-либо мысли о последнем неадекватном поведении Вольфганга — и о том, что оно лишь разжигает во мне голод. Но, как ни пытаюсь сопротивляться, любопытство щекочет кожу.

В этой библиотеке наверняка должна быть книга, подробно описывающая божественный закон, запрещающий смешивать наши кровные линии. И если блуд не приведет к зачатию, будем ли мы наказаны? Не могу поверить, что мы с Вольфгангом были бы первыми, кого охватило (я с трудом сглатываю, едва решаясь признаться себе, но что поделать) влечение друг к другу.

Тихо, чтобы не разбудить псов, я распрямляюсь на диване и встаю. Но мне удается сделать лишь несколько шагов в сторону одного из стеллажей, как я чувствую, как сдвигается воздух.

Замираю на месте, слегка склонив голову набок и прищурившись.

Ощущение похоже на то, когда я чувствую Зов, но не совсем. Мне требуется несколько секунд, чтобы вспомнить, где я испытывала его раньше. И тогда до меня доходит.

Оракул.

—

Она неподвижно восседает на кушетке в гостиной, ее спина прямая, ладони лежат на бедрах поверх серой туники. Кажется, она знала, что я явлюсь по ее зову, и терпеливо ждала. Я чувствую, как мой бог смерти незримо витает вокруг нее, но знаю, что ее час еще не пробил. Если бы я могла чувствовать всех шестерых богов, уверена, различила бы и их присутствие здесь. В конце концов, она — их смертный сосуд.

Ее глаза испещрены теми же черными и золотыми прожилками. Они медленно скользят в мою сторону, следя, как я вхожу в комнату. Под тяжестью ее взгляда я непроизвольно плотнее запахиваю шифоновый халат на талии и скрещиваю руки на груди.

Я не уверена, должна ли заговорить первой.

Комната наполнена напряженной тишиной, пока я размышляю.

Она безмолвным жестом указывает мне сесть напротив, и я повинуюсь. Тереблю сцепленные пальцы, мы сидим молча. Пока я наконец не сдаюсь.

— Мы ждем, чтобы⁠…

Она поднимает руку, веля замолчать. Я мгновенно смыкаю губы.

Время ползет вперед. Сидя, я считаю удары собственного сердца.

Приближающиеся шаги в коридоре заставляют меня переключиться на их счет, и вот, наконец, появляется Вольфганг в вышитом смокинге.

Меня тошнит от того короткого скачка, что делает мое сердце при его виде.

Судя по легкому вздрагиванию и тихому шипению, что он издал, заметив Оракул, он не знал, кто его здесь ждет. Его взгляд на долю секунды приковывается ко мне, мышцы на скулах сжимаются, прежде чем он вновь обращается к Оракул.

Она дает ему тот же безмолвный знак, указывая сесть рядом со мной. Он замирает, на мгновение слишком долго сжимая кулаки, прежде чем неохотно опускается на кушетку.

Улитка могла бы пробежать несколько кругов за то время, которое, кажется, тянется бесконечно.

Наконец, она говорит.