Примерка платья заняла всего несколько часов, мне не хотелось возвращаться так рано, поэтому я заехала к Джемини, просто чтобы убить время. Я отказалась отвечать на его наводящие вопросы о том, какими взглядами обменялись мы с Вольфгангом, когда он поднял отрубленную голову, чтобы поцеловать её.

Я унесу эти секреты с собой в могилу — и даже дальше, если получится. Джемини поворчал, что ирония судьбы заключается в том, что я его лучший друг, но в конце концов сменил тему, отвлёкшись на какие-то пустые сплетни, которые могли заинтересовать только его.

Жилые покои погружены в тишину, пока я иду через анфиладу, прислуга уже разошлась. Я вхожу в свою пустую спальню. Бегло осматриваю комнату, просто чтобы убедиться, но нигде не вижу своих собак.

Я какое-то время стою в нерешительности в дверном проёме, пока у меня на затылке не начинает покалывать от внезапной мысли.

Они не посмеют.

Я на каблуках разворачиваюсь и, в раздраженной спешке, направляюсь через вереницу комнат обратно, в Западное крыло. Я точно знаю, где расположены покои Вольфганга, но до сих пор у меня не было причин ступать в его крыло. Оно такое же роскошное и вычурное, как и все в этом месте, лишь чуть меньше моего — и с гораздо большим количеством зеркал.

Я приближаюсь к его спальне быстрыми шагами, стиснув челюсти, но, услышав приглушенный стон, резко останавливаюсь. Затаив дыхание, я прислушиваюсь к бешено колотящемуся сердцу. Через приоткрытую дверь я заглядываю в комнату. Пространство освещает только теплый свет ночника, и мой взгляд немедленно находит Вольфганга, развалившегося на кровати. Кажется, он обнажен. Золотистые атласные простыни прикрывают нижнюю часть его тела, за исключением…

За исключением.

Мой рот приоткрывается. Медленно я подношу руку к губам, продолжая украдкой наблюдать за ним через узкую щель. Сжимая свой член в ладони, он откидывает голову на изголовье и водит кулаком вдоль твердого ствола, мышцы его обнаженной груди и руки напрягаются от усилий.

С его губ срывается стон, и мой клитор отзывается пульсирующей болью. По сжатой челюсти и нахмуренным бровям он кажется злым, трахая свой кулак с какой-то яростью.

Я делаю шаг ближе.

Его свободная рука вцепляется в простыни, тихое проклятие срывается с губ, а движения становятся более лихорадочными, пока он дрочит еще быстрее. Он кончает с протяжным шипением, голова падает вниз, пресс напрягается, когда сперма вырывается снова и снова, заливая его живот.

Мое тело пылает, разум в полном хаосе.

Когда его темный взгляд резко встречается с моим, я проваливаюсь еще глубже в пылающую бездну. Шокированный вздох застревает где-то в горле, но я не пытаюсь избежать его испытующего взгляда.

Я выдерживаю его ледяной взор, считая быстрые подъемы и падения его груди.

— Маленькая извращенка, — рычит Вольфганг, все еще обхватив член. Медленно он проводит пальцем по своей сперме, и на губах появляется греховная кривая ухмылка. — В следующий раз, когда захочешь проникнуть туда, где тебе не место, я насильно скормлю тебе свою сперму с икрой на тосте, и это будет настоящий деликатес.

Его резкие, унизительные слова лишь сильнее разжигают бушующее во мне пламя, клитор настойчиво требует прикосновений. Я хватаюсь за ручку и захлопываю дверь прямо перед его лицом.

27

—

ВОЛЬФГАНГ

Я застаю Александра в темноте, сидящем лицом к огромному аквариуму. Голубоватый свет мерцает, отражаясь на его лице. Он безучастно смотрит на своих питомцев, аксолотлей. Это забавные саламандры с жабрами, венчающими их широкие головы словно корона, — они вечно выглядят улыбающимися.

Мерси бы они не понравились.

Мысль вырывается из темноты, словно кошмар с клыками. Я спотыкаюсь на ровном месте, будто мысль сама превратилась в складку ковра у меня под ногами. К счастью, Александр, кажется, погрузился в свои мысли. Обычно, когда ему нужно подумать, он смотрит на своих аксолотлей. Он развалился на диване в полутёмной гостиной, и его бордовый спортивный костюм резко контрастирует с белой кожей.

Тот факт, что я задумался о симпатиях и антипатиях Мерси из-за чего-то столь же безобидного, как водные питомцы Александра, заставляет меня скрипеть зубами, пока я спускаюсь в беседочную зону.

— О чем задумался? — спрашиваю я.

Я изо всех сил стараюсь сделать вид, что это не меня преследуют навязчивые мысли. И что это не из-за неё. И приятно чувствовать на себе её взгляд, пока я дрочу. Не могу отрицать, что именно из-за неё я был таким возбуждённым и отчаявшимся.

Я дрочил до изнеможения с тех пор, как два дня назад состоялась казнь. И каждый раз, когда кончал, я произносил её имя, которое навсегда останется у меня на губах. Я все время обещаю, что это в последний раз.

Но не получается.

Я постепенно начинаю осознавать реальность, что обречён вечно страдать от этой пагубной страсти к Мерси.

Александр переводит взгляд на меня, пока я расстёгиваю пиджак, прежде чем сесть на диван напротив него.

— Ничего особенного, — отвечает он на мой вопрос, дернув усами. Он подпирает голову рукой, и пространство между нами наполняется тихими звуками музыки. Замолчав, он смотрит на меня, и по моей спине пробегает холодок. Я никогда не мог ничего скрыть от своего лучшего друга. И его взгляд, кажется, подтверждает это. — Я мог бы задать тебе тот же вопрос, — наконец заявляет он.

За время одного вдоха я обдумываю, стоит ли замести все под тот же метафорический ковер, о который я только что споткнулся, и отделаться общим ответом о тяготах нового правителя.

Вместо этого я задаю вопрос, который тяготит меня уже долгое время.

— Тебе когда-нибудь было интересно, каковы последствия нарушения божественного закона? Того, что запрещает двум наследникам вступать в брак? Или… — я прочищаю горло, чувствуя, будто пытаюсь выползти из собственной кожи. — …вступать в связь?

Взгляд Александра становится задумчивым, его глаза снова скользят к аквариуму.

— Да.

Божественных законов у нас не так много, и даже такие наглые наследники, как мы, никогда не посмеют их нарушить. Последствия окажутся невыносимо тяжкими. Самая незыблемая из клятв — никогда не лишать жизни слуги богов: за это последует проклятие забвения. Следующая по значимости — запрет на смешение наших кровей. Кроме того, предписано вступать в брак лишь с теми, кто не принадлежит к правящим родам. Мы всегда считали, что это правило распространяется и на любые интимные связи между нами. Однако мера наказания за его нарушение никогда не была чётко определена, и прежде мне не приходило в голову углубляться в этот вопрос… до нынешнего момента.

Но с той ночи в «Маноре» с Мерси я нагло играю с границами этого богом данного закона, наполовину ожидая, что меня в любой момент поразит насмерть. И все же…

— Как думаешь, что случится? — осторожно произношу я.

Взгляд Александра возвращается ко мне. Он хмурит брови, на его губах появляется легкая улыбка.

— С чего такой внезапный интерес, Вольфи?

Я не утруждаю себя ответом сразу, вместо этого выдерживаю его насмешливый взгляд с каменным лицом, в то время как за моим сшитым на заказ костюмом сердцебиение учащается. Затем я сдаюсь и даю ему толику информации.

— Мы с Кревкёр… играли с огнем, — медленно произношу я, обдумывая слова.

Он выпрямляется, проводя ладонью по усам, прежде чем заговорить снова.

— Я думал, вы двое за закрытыми дверьми только и делаете, что ссоритесь? — произносит он с напускной серьезностью.

Я фыркаю.

— Я и не говорил обратного.

Ожидаю, что он станет давить дальше, или как минимум продолжит насмехаться, но вместо этого в его глазах горят собственные безответные вопросы.

Его тихий смешок постепенно затихает, сменяясь задумчивостью.

— У нас еще никогда не было соправителей.