Он смеется. Коротко, счастливо, с облегчением. И обнимает меня так крепко, что фиолетовые светодиоды моего корсета врезаются ему в грудь.

В этом хаосе ведущий снова берет микрофон и объявляет победителей. Называет наши имена. «Король и Королева Бала».

Мы стоим, обнявшись, с дурацкими коронами из черного картона на головах, и смотрим друг на друга. Приз, стипендия, деньги – все это вдруг обесценилось, стало просто приятным бонусом.

– Знаешь, – говорит Артем, его губы вновь касаются моего уха. – Я только что понял, что выиграл нечто гораздо более ценное, чем годовая стипендия.

– Да? – поднимаю я бровь. – И что же?

– Право называть тебя своей ядовитой, светящейся в темноте Ведьмочкой. На постоянной основе.

– Ужасное предложение, – хмыкаю, прижимаясь к нему. – Но я подумаю.

И пока зал гремит аплодисментами нашим наигранным, ставшим вдруг настоящими улыбкам, я понимаю: самый страшный и самый прекрасный кошмар на моем Хэллоуине только что стал моей новой реальностью. И черт, кажется, мне это нравится.

Артем

В пентхаусе снова пахнет кофе. Но на этот раз не идеальным эспрессо из зерен за тысячу долларов, а чем-то горьковатым, дымным и… настоящим. Лика стоит у моей кофемашины, орудуя ею с видом полного пренебрежения к ее хромированному блеску. Она в моей футболке, ее волосы растрепаны, а на шее еще не сошла краска от вчерашнего грима.

– Твой монстр жужжит, как недовольный шершень, – бросает она, поднося к носу чашку и морщась. – И пахнет… амбициями. Не одобряю.

Я смотрю на нее, развалившись на диване, и не могу сдержать ухмылку. У нас за спиной – остатки ночного безумия. Где-то на полу валяется картонная корона, а на столе лежит чек на стипендию, который кажется сейчас самой незначительной деталью вчерашнего вечера.

– Знаешь, что самое страшное? – говорю я, принимая от нее чашку. Наша свара за столиком в столовой кажется сейчас воспоминанием из другой жизни.

– Что твой кофе на вкус как преступление против человечности? – предполагает она, плюхаясь рядом и закидывая ноги на мой журнальный столик. Я бы раньше застрелился за такое, а сейчас просто поправляю ее ногу, чтобы она не задела пульт.

– Нет. Самое страшное, что я не чувствую себя Дракулой, вернувшимся в свой замок. Я чувствую себя… как тот парень с гитарой из твоего общежития. Тот, что репетировал один и тот же бой.

Она поднимает на меня удивленный взгляд.

– Серьезно? А я думала, ты чувствуешь себя победителем, который получил все, что хотел.

– Я получил то, о чем даже не подозревал, что хочу, – отвечаю я, глядя на нее поверх края чашки. – И теперь мне нужно заново учить все аккорды.

Она молчит, пригубив свой кофе. Потом ставит чашку и поворачивается ко мне, поджав ноги.

– Слушай, мажор. Не забивай голову. Просто… делай вид, что это новая игра. Самая сложная и дурацкая из всех. Без инструкции. Просто смотри, что будет получаться.

– А если у меня не получится? – задаю я вопрос, который не решился бы задать никому другому. – Если я снова начну нести чушь про папину кредитку?

– Тогда я тебя выставлю на мороз, как того самого кота из твоих анекдотов, – заявляет она без тени сомнения. – Но… – она делает паузу, и в ее глазах появляется та самая, редкая мягкость, которую я видел только при свете фиолетовых диодов, – у тебя неплохой старт. Ты, например, не морщишься от моего чая. И не орешь, что я испортила твой диван. Это уже прогресс.

Она права. Этот утро после Хэллоуина не похоже на победу. Оно похоже на начало. На первую страницу новой, абсолютно непредсказуемой истории. И я, который всегда читал только оглавление, чтобы знать развязку, вдруг хочу прочитать ее всю. Даже не зная, чем она закончится.

– Ладно, Ведьмочка, – говорю я, ставя чашку и притягивая ее к себе. – Тогда, может, начнем с малого? Покажешь мне, как правильно заваривать этот твой «преступный» кофе? А то мой «монстр» явно не справляется.

Она смеется, и этот звук наполняет тишину моего стерильного пентхауса чем-то таким, чего нельзя купить ни за какие деньги. Чем-то живым.

– Сначала уберем ноги со стола, аристократ. Потом поговорим о кофе.

И я убираю. Потому что кажется, ради такого смеха я готов на многое. Даже на то, чтобы научиться жить заново. С ней.