И этот же самый кусок дерьмового фарфора стоит у нее. У Лики. Девушки, которая борется с пошлостью и дешевкой, а этот символ всего этого хранит как зеницу ока. Почему?

Я захожу в свой стерильный пентхаус, и он кажется мне внезапно пустым. Слишком правильным. Слишком безжизненным. Здесь нет ни одной вещи, с которой была бы связана история. Просто дизайн. Дорогой, бездушный дизайн.

Мне звонят друзья. Предлагают потусить в клубе. Я отмазываюсь, говорю, что готовлюсь к балу. Степан свистит:

– Ты там не запал случайно на эту свою… ядовитую Золушку? Смотри, не отдай ей пол-отцовского состояния в порыве страсти.

– Не неси чушь, – огрызаюсь я. – Мы просто заключаем взаимовыгодную сделку. Она получает свои деньги, я – свой триумф.

– Ага, а твой триумф пахнет дешевым чаем и общежитием, – ржет он.

Я бросаю трубку. Черт. Он прав. Я все еще чувствую этот запах – краски, старой бумаги и чего-то еще… ее духов. Недорогих, но чертовски цепляющих.

Я захожу в соцсети. Листаю ленту. Сплошной гламурный бред. Девушки, которые, как я теперь понимаю, смотрят на мир через фильтр дорогого вина и курортов. И ни у одной из них на полке нет дурацкой фарфоровой кошечки.

Я набираю ее номер. Сам не понимаю, зачем.

– Алло? – ее голос звучит настороженно. На заднем плане слышно, как кто-то ругается из-за забитого унитаза. Обычная жизнь.

– Слушай, насчет твоего костюма, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал деловито. – Ты говорила про светящиеся элементы. У меня есть знакомый, который занимается светодиодами для шоу. Нужна помощь с пайкой?

С другой стороны – пауза.

– Ты это… предлагаешь мне свою помощь? Без сарказма? Кто ты и что ты сделал с Артемом?

– Я просто не хочу, чтобы моя Королева Бала в ответственный момент взорвалась, как новогодняя хлопушка, – огрызаюсь я, чувствуя, что краснею. Идиотизм.

– Трогательно, – слышу я ухмылку в ее голосе. – Ладно, ваша светлость, принимаю вашу милость. Завтра после пар? Только, умоляю, не приходи в костюме от Диора. Мой припой такого не выдержит.

– Постараюсь надеть что-то менее раздражающее, – бормочу я.

– Жду с нетерпением, – она кладет трубку.

Я сижу и тупо смотрю на телефон. Что со мной происходит? Эта девушка – как вирус. Она проникает в систему, ломает все защитные барьеры и заставляет смотреть на мир по-другому. На свой мир.

Подхожу к панорамному окну. Внизу бурлит ночной город. Мир, который я считал своим. И вдруг я понимаю, что смотрю на него из золотой клетки. А там, в ее общежитии, с дурацкой статуэткой и запахом краски – настоящая, не прилизанная жизнь.

Это опасная мысль. Очень опасная. Но отделаться от нее я не могу. Как и от ее ухмылки, которая стоит у меня перед глазами.

Черт. Кажется, Степан был не так уж и не прав. Просто «сделка» уже не кажется мне такой уж выгодной. Потому что я начинаю понимать – самые ценные вещи за деньги не купишь. Как та дурацкая фарфоровая кошечка.

Лика

Если бы мне еще вчера сказали, что я буду сидеть в общежитии с паяльником в руке, а Артем Темников, наследник империи недвижимости, будет подавать мне светодиоды и просить «не прожечь магистральный провод», я бы решила, что меня подменили. Или начался зомби-апокалипсис.

Но это реальность. Мы в общей кухне на этаже, предварительно выгнав оттуда пару влюбленных и пообещав им за это шоколадку. Стол застелен старыми газетами, везде пахнет канифолью и тревогой.

Артем, к моему удивлению, действительно пришел в «нераздражающем» – простые темные джинсы и черная водолазка. И с ним был тот самый «знакомый» – а на деле парень лет тридцати с чемоданчиком профессионального оборудования, который десять минут что-то умное рассказывал о резисторах, а потом ушел, оставив нам все необходимое.

– Ну что, инженер-конструктор, – говорю я, осторожно прикладывая светящуюся ленту к корсету. – Держи. Только не дыши, а то я криво припаяю, и я буду светиться, как новогодняя ёлка с браком.

Он послушно замирает, держа ленту. Его пальцы длинные, аккуратные. Неожиданно... рабочие. Я всегда представляла их держащими только бокал или руль спортивной машины.

– Знаешь, – говорит он задумчиво, наблюдая, как я колдую с паяльником. – Я в жизни не делал ничего подобного. Не то чтобы мне не разрешали. Просто... не было необходимости. Все, что нужно, можно купить.

– А вот это, – я указываю паяльником на наш общий проект, – не купишь. Это штучная работа. С душой. И с риском спалить себе пальцы.

Я случайно касаюсь раскаленным жалом его пальца. Он вздрагивает, но не одергивает руку.

– Ой, прости!

– Ничего, – он хмурится. – Привык. Меня в детстве гувернеры грелками наказывали.

Я замираю с широко открытыми глазами. Он выдерживает паузу, а потом на его лице появляется та самая, редкая, не барская улыбка. Широкая, с ямочкой на щеке.

– Шучу, – говорит он. – Расслабься, Ведьмочка. Не всегда нужно быть готовой к укусу.

От этих слов и его взгляда у меня по спине бегут мурашки. Это уже не игра. И не перепалка. Это что-то другое. Что-то опасное.

Мы возвращаемся к работе. Напряжение между нами теперь другого рода – густое, звенящее. Оно витает в воздухе, смешиваясь с запахом пайки. Наши руки постоянно соприкасаются. Сначала случайно. Потом... будто нарочно.

– Ладно, – наконец выдыхаю я, откладывая паяльник. – Готово. Давай примерю.

Я натягиваю корсет поверх футболки. Он встает передо мной с маленьким пультом.

– Зажгись, – говорит он тихо.

Я нажимаю кнопку. И в полумраке кухни я начинаю светиться. Мягким, зловещим фиолетовым светом. Это выглядит... волшебно. Даже я, циник, замираю в восхищении.

– Вау, – выдыхает Артем. Его глаза блестят в отблесках света. Он смотрит на меня не как на проект, не как на партнера по авантюре. Он смотрит... с восторгом. – Лика. Это... нечто.

– Да уж, – пытаюсь шутить, но голос срывается. – Теперь я как минимум люминесцентный гриб.

Он делает шаг ко мне. Потом еще один. Мы стоим так близко, что свет от моего корсета освещает и его лицо. Он поднимает руку, будто хочет коснуться светящейся ленты, но останавливается в сантиметре от меня.

– Я бы сказал, как минимум – комета, – поправляет он. Его голос низкий, без привычной насмешки.

Сердце колотится где-то в горле. Тревожный звоночек в голове орет: «СТОП! ОПАСНОСТЬ!». Но другой голос, тихий и наглый, шепчет: «А что, если...»

– Артем... – начинаю я, сама не зная, что хочу сказать. Предупредить его? Предупредить себя?

Но он не дает мне договорить. Он медленно, давая мне время отстраниться, наклоняется и целует меня.

Поцелуй исследующий. Нежный. И от этого в тысячу раз более опасный.

И самое ужасное... я целую его в ответ. Мои руки сами поднимаются и хватаются за его водолазку, притягивая его ближе. Паяльник остывает на столе, а мы – горим.

Он первый отстраняется, тяжело дыша. Мы стоим, словно два подстреленных зверя, в призрачном фиолетовом свете.

– Кажется, – выдыхает он, – мы только что нарушили пункт 1.1 нашего Тыквенного пакта.

– Какой пункт? – с трудом соображаю я.

– «Никаких настоящих чувств», – напоминает он.

– А... тот, – я отступаю на шаг, и свет между нами прерывается. Мы снова в полумраке. Реальность с грохотом обрушивается на меня. – Так это... настоящее чувство?

Он смотрит на меня, и в его глазах – та же паника, что и у меня внутри.

– Не знаю. Но пахнет не как сделка.

Он разворачивается и уходит, не попрощавшись. А я остаюсь стоять посреди кухни, в светящемся корсете, с губами, до сих пор помнящими вкус его поцелуя, и с одной-единственной мыслью в голове.

Черт. Черт. ЧЕРТ. Кажется, я влипла. По-настоящему. И это гораздо страшнее, чем любое привидение на Хэллоуин.

Артем

Я мчусь по ночному городу, давя на газ, но от себя не уедешь. В ушах — гул мотора, а в голове — одна сплошная заевшая пластинка: «Черт. Черт. ЧЕРТ».