– Знаешь что, – не выдержав паузы, говорит она. – Для полного погружения в легенду, тебе нужно увидеть, как я работаю. Пойдем завтра в мою мастерскую. В общежитие. Посмотришь, где творятся все эти дурацкие инсталляции, которые сводят с ума мажоров.

Общежитие. Меня передергивает. Но вызов брошен. И я никогда не отступаю.

– Боюсь, это будет опаснее, чем зайти в логову к оборотню, – парирую я.

– О, еще бы, – она убирает руку с моего плеча, и я почему-то чувствую легкое разочарование. – Готовь свою иммунную систему. И свою гордость. Там тебе покажут, где раки зимуют. И где мажоры – всего лишь фон для настоящей жизни.

Я смотрю, как она собирает свои вещи, и ловлю себя на мысли, что жду этой встречи с странным трепетом. Как перед первой гонкой. Опасно, глупо, но до жути интересно, чем все это закончится.

Лика

Привести Артема в свое общежитие – это как привезти павлина на птицефабрику. Зрелище обреченное на провал. Но раз уж он так хочет «погрузиться в легенду», пусть ныряет с головой в нашу суровую реальность.

Я встречаю его у входа. Он стоит, засунув руки в карманы своего идеального пальто, и смотрит на нашу бетонную коробку с таким выражением лица, будто это руины Чернобыля.

– Ну что, готов? – спрашиваю, дергая дверь, которая всегда заедает. – Там может пахнуть жареной картошкой, тоской и чужими надеждами.

– Обожаю многосложные ароматы, – бормочет он, протискиваясь за мной в узкий коридор.

Путь до моей комнаты напоминает квест. Мы минуем парня с гитарой, репетировавшего один и тот же бой, девушку, плачущую в телефон «он опять не пришел!», и зал с вечно включенным телевизором, где несколько человек с пустыми взглядами смотрят рекламу. Артем идет, стараясь не задевать стены, словно они покрыты заразой.

– У вас тут… бурлит жизнь, – осторожно замечает он.

– Ага. В отличие от твоего стерильного пентхауса, где жизнь бурлит только в аквариуме с дорогими рыбками.

Наконец мы добираемся до моей «берлоги». Комнатка на двоих, но моя соседка, слава богу, на паре. Я распахиваю дверь.

– Входи, не бойся. Хаос только кажется неуправляемым.

Он замирает на пороге. Моя комната – это мастерская, склад и спальня в одном флаконе. Стеллаж, заваленный книгами и скетчбуками, мольберт с полуготовым плакатом, стол, где среди чашек с засохшей краской и кистей ютится мой старенький ноутбук. На стене – коллаж из вдохновляющих картинок, вырезок и дурацких цитат.

Артем медленно делает шаг внутрь, оглядываясь с таким благоговейным ужасом, будто попал в святилище.

– Вот где это происходит, – произносит он тихо, глядя на мольберт. – Рождаются шедевры, которые сводят мажоров с ума.

– Ага, – я сгребаю с единственного стула груду футболок и кидаю ее на кровать. – Присаживайся, если найдешь кусок свободного пространства. Хочешь чаю? Предупреждаю, пакетированный. И чашка, возможно, немного в краске.

Он, кажется, даже вздрагивает от ужаса, но быстро берет себя в руки.

– Э… нет, спасибо.

Он все еще стоит, разглядывая мой коллаж на стене.

– «Мечтать не вредно. Вредно не мечтать», – читает он вслух одну из моих дурацких мотивационных цитаток. И поворачивается ко мне. – И о чем ты мечтаешь, Лика? Кроме того, чтобы до конца дней подкалывать меня?

Вопрос застает меня врасплох. Обычно люди спрашивают «как дела?» или «что задали?».

– Мечтаю купить профессиональный графический планшет и чтобы мой принтер не жевал бумагу в самый ответственный момент, – честно отвечаю, садясь на край кровати. – И да, подкалывать тебя – это не мечта, это приятное хобби.

Он не смеется. Смотрит на эскизы, разбросанные на столе.

– А это что?

– Эскизы костюмов для бала. Твой – готов, шикуй. А свой я доделываю. Хочу добавить светящиеся элементы, но с пайкой у меня как-то… взрывоопасно.

Артем берет один из эскизов. На нем я в образе вампирши, но не гламурной, а скорее готично-панковской. Рваная юбка, корсет, перешитый из старой кожи, и тонны фенечек.

– Слушай, – он кладет эскиз обратно. – Это… круто. По-настоящему. Не то дерьмо, что мне обычно стилисты подбирают.

От его слов у меня внутри взрываются маленькие фейерверки. Непривычно. Лесть от него звучит… искренне.

– Спасибо, – бормочу, отводя взгляд. – Просто не хотела выглядеть как приложение к твоему костюму.

Вдруг его взгляд падает на полку над моим столом. Ту самую, где стоит дешевая фарфоровая статуэтка – улыбающаяся девочка с котенком. Ужасный, безвкусный ширпотреб. Подарок тети на совершеннолетие. Я всегда держу ее там как символ всего, с чем я борюсь – слащавости и дешевки.

Артем подходит к ней, словно загипнотизированный.

– Боже, – шепчет он. – Это… это же «Веселый друг» от завода «Радость». Выпуск 90-х годов. Таких уже почти не осталось.

Я столбенею.

– Ты… знаешь, что это?

Он оборачивается ко мне, и в его глазах горит настоящий, живой азарт, какой я видела только когда он спорил со мной.

– Знаю! У моей бабушки была такая же! Я ее в детстве обожал, а потом няня ее случайно разбила, когда убиралась. Я ревел два дня.

Он смотрит на эту дурацкую статуэтку с таким теплом и ностальгией, что у меня отвисает челюсть. Этот парень, который носит на руке стоимость моей будущей квартиры, ностальгирует по дешевому фарфору за три копейки.

– Я… не знала, что у мажоров бывают бабушки, – выдавливаю я.

– Удивительно, да? – он усмехается, но без злобы. – Мы тоже люди. Иногда.

В этот момент в комнату влетает моя соседка Катя, вся запыхавшаяся.

– Лик, привет! Одолжи зарядку, моя сдо… – она замирает, увидев Артема. Ее глаза становятся размером с блюдце. – Ой. То есть… привет.

– Катя, это Артем. Артем, Катя. Он тут… по делу.

Артем кивает ей с той самой невыносимой барской вежливостью, которая обычно бесит. Но сейчас в ней нет высокомерия. Была какая-то… неловкость.

Катя, покраснев, хватает зарядку и выскакивает из комнаты, бросив мне на прощание многозначительный взгляд.

Дверь закрывается. Мы остаемся одни. Воздух снова сгущается, но теперь по другой причине. Он увидел не просто мое логово. Он увидел осколок моего прошлого, мою дурацкую слабость. И это было страшнее любой словесной перепалки.

– Ладно, – он откашливается, снова глядя на статуэтку. – Кажется, я получил свою дозу «настоящей жизни». С мощным ностальгическим ударом.

– Да, – соглашаюсь, все еще не в силах прийти в себя. – Поздравляю, ты выжил.

Он направляется к двери, но на пороге смотрит на меня.

– Спасибо. За… экскурсию.

И выходит.

Остаюсь сидеть на кровати, глядя на хлопнувшую дверь. А потом перевожу взгляд на улыбающуюся фарфоровую безделушку. И впервые за долгое время улыбаюсь ей в ответ.

Черт. Кажется, этот мажор только что стал на каплю более человечным. И это самое жуткое, что случилось со мной за весь октябрь.

Артем

В моей голове творится какой-то хаос. Я сижу за рулем, но не помню, как доехал до дома. Перед глазами стоит одна и та же картинка: ее комната. Не бардак – хотя бардак там, конечно, эпический. А та… дурость фарфоровая. Улыбающаяся девочка с котенком.

Почему этот кусок безвкусного ширпотреба вогнал меня в ступор? Я не ностальгирующий тип. Я привык двигаться вперед, отсекая все лишнее. Старые игрушки, старые друзья, старые девушки – все это хлам, который тормозит развитие.

Но когда я увидел эту статуэтку… меня резко дернуло назад, в бабушкину квартиру, где пахло пирогами и старыми книгами. Где я, семилетний, валялся на коленях у бабушки, а она гладила меня по голове и рассказывала сказки. Где эта самая девочка с котенком стояла на тумбочке как символ какого-то другого, теплого и неидеального мира.

А потом няня разбила ее. Случайно. Я помню, как бабушка махнула рукой: «Да ерунда, Темочка, купим новую». Но новую уже не купишь. Потому что это не про вещь. Это про момент. Про чувство.