Артем

Бальный зал – это ад, перекрашенный в оранжево-черные тона. Всюду тыквы, паутина, призраки из марли и такие же призрачные улыбки. Я в своем идеальном костюме Дракулы, который стоит как чья-то стипендия, и чувствую себя полным самозванцем. Под маской благородного вампира скрывается паникующий идиот.

Я поймал себя на том, что ищу в толпе фиолетовый свет. Ее свет. Наш свет. Пока безуспешно.

Степан и его компания уже тут, конечно. Они окружили меня, как телохранители, словно пытаются оградить от заразы под названием «реальность».

– Тем, расслабься, – хлопает меня по плечу Степан. – Скоро твой триумф. Сыграешь с ней этот дурацкий спектакль, получишь свой приз, и мы свалим отмечать. Как в старые добрые.

«Старые добрые». Фраза теперь вызывает у меня тошноту. Я смотрю на этих девушек, которые смотрят на меня с подобострастием, и ловлю себя на мысли: «А что, если я скажу что-то грубое? Не куплю им коктейль? Отвечу колкостью?» Они разбегутся, как тараканы. А Лика… Лика вцепилась бы в меня с таким остервенением, что мало бы не показалось.

И вот я вижу ее.

Она входит не одна, с парой своих подруг из общежития. Но кажется, что она одна. Весь свет, весь воздух в зале будто устремляется к ней. Ее костюм… Черт. Он гениален. Готичный, дерзкий, и этот фиолетовый свет, идущий изнутри, делает ее центром вселенной. Она не пытается вписаться. Она заявляет о своем присутствии, как королева, пришедшая на пир к плебеям.

Наши взгляды встречаются через толпу. На секунду в ее глазах – та же паника, что и у меня. А потом она поднимает подбородок, и в ее взгляде вспыхивает знакомый огонек – вызов. Она идет ко мне.

– Ну что, Дракула, – говорит она, останавливаясь передо мной. Ее голос собран, лишь легкая хрипотца выдает волнение. – Готов к нашему последнему танцу?

– Больше, чем когда-либо, – отвечаю я, и это чистая правда.

Мы занимаем свои позиции для первого конкурса – «танца с призраками». Музыка – мрачный вальс. Я обнимаю ее за талию, чувствуя под пальцами твердую структуру корсета и тепло ее кожи сквозь ткань. Мы начинаем двигаться.

И это… чертовски идеально. Мы не говорим ни слова, но мы предугадываем каждое движение друг друга. Она кружится, я ее ловлю. Она отступает, я следую за ней. Это не танец. Это продолжение нашего диалога, нашего спора, нашего поцелуя в задымленной кухне. Все слова остались позади. Осталось только это.

– Ты сияешь, – говорю я ей на ухо, когда она оказывается в сантиметре от моего лица.

– Это просто светодиоды, гений, – парирует она, но я вижу, как вздрагивают ее ресницы.

– Врешь. Это ты.

Она не отвечает. Просто смотрит на меня. И в ее взгляде нет ни насмешки, ни ненависти. Есть вопрос. Тот же самый, что висит в воздухе между нами: «Что теперь?»

Мы проходим все конкурсы на автопилоте. Наша «легенда» – история о встрече на выставке – льется из нас так естественно, что я сам начинаю в это верить. Мы отбиваем атаки моих бывших – она делает это с таким изящным сарказмом, что они отступают, пощипанные. Мы вместе пугаемся на «аллее ужасов», и она вцепляется в мою руку так, как не цеплялась бы ни одна из девушек – по-настоящему, без кокетства.

И вот финал. Мы в финальной тройке пар. Жюри объявляет последнее, решающее испытание: «Исповедь под Хэллоуин». Нужно рассказать самую жуткую правду о себе или о своей паре.

Первые две пары несут какую-то слащавую чушь про «боюсь ее потерять» и «мой самый страшный кошмар – видеть ее грустной». Фальшь зашкаливает.

Подходит наша очередь. Ведущий протягивает нам микрофон. Лика смотрит на меня, и в ее глазах – паника. Она ждет, что я выдаю отрепетированную красивую ложь.

Я беру микрофон. Глотаю. Зал замирает.

– Самая жуткая правда… – начинаю я, и голос звучит чужим. – В том, что я… завидую дешевой фарфоровой статуэтке.

В зале – мертвая тишина. Даже Лика смотрит на меня, не понимая.

– Она стоит на полке в комнате у этой удивительной, острой, безбашенной девушки, – продолжаю я, глядя только на Лику. – И у нее есть история. Настоящая. А у меня… у меня есть только дорогие безделушки, у которых нет прошлого. И я ношу маску Дракулы, но самая страшная маска – та, что я ношу каждый день. Маска человека, у которого все есть. А на самом деле… до недавнего времени у меня не было ничего, что бы заставляло светиться вот так… изнутри.

Я указываю на ее корсет. Фиолетовый свет мерцает.

– И моя самая жуткая правда в том, – говорю я, и слова режут горло, как стекло, но я не могу остановиться, – что я люблю эту девушку. И теперь понятия не имею, что со всем этим делать.

Я опускаю микрофон. Тишина в зале взрывается оглушительным гулом. Я не смотрю ни на кого, кроме нее. Она стоит, не двигаясь, с широко открытыми глазами, в которых смешались шок, гнев и что-то еще… что-то, от чего у меня перехватывает дыхание.

Система не просто дала сбой. Она рухнула. И я только что поджег все мосты. Теперь все зависит от нее.

Лика

Мир сузился до пятна света в центре зала, до микрофона в его руке и до гула в моих ушах. Он говорил. Говорил какие-то безумные, немыслимые вещи. Про фарфоровую кошечку. Про маски. Про... зависть.

И потом прозвучало это слово. То самое, от которого у меня перехватило дыхание, а сердце ушло в пятки, словно пытаясь сбежать через паркет.

«...я люблю...»

Тишина в зале была оглушительной. Я чувствовала на себе сотни глаз – шокированных, любопытных, осуждающих. Но я видела только его. Артема. Стоящего без своей привычной брони, с голым, незащищенным лицом и глазами, в которых читался чистый, нефильтрованный ужас от собственной откровенности.

Внутри у меня все кричало. Одна часть – та самая, язвительная и осторожная, орала: «ЛОЖЬ! СПЕКТАКЛЬ! ОЧЕРЕДНАЯ УЛОВКА!». Другая – та, что помнила тепло его рук и вкус его поцелуя, шептала: «Правда. Это правда».

Жюри что-то объявило, что-то про подведение итогов. Музыка снова заиграла, но звучала приглушенно, будто из-под толщи воды. Кто-то хлопал нас по плечу. Степан смотрел на Артема так, будто тот отрастил вторую голову.

А я стою, парализованная. Артем не отводит от меня взгляда, словно ждет приговора.

И тут во мне что-то щелкает. Вся паника, все смятение, вся эта каша из чувств вдруг сконденсировались в одну простую, ясную и абсолютно безумную мысль: «А чего, черт возьми, я боюсь?»

Я делаю шаг. Потом еще один. Подхожу к нему так близко, что наш с ним хэллоуинский антураж почти соприкасается.

– Ты, – выдыхаю я так, чтобы слышал только он, – законченный идиот.

Он мрачнеет, его плечи опускаются. Он приготовился к удару.

– Ты только что, – продолжаю я, – публично признался во всем этом. Перед всем своим «бомондом». Зная, что они будут ржать. Зная, что Степан будет всю ночь травить тебя анекдоты. Ты уничтожил свою крутую репутацию. Ради чего?

Он молчит, просто смотрит на меня.

– Ты настоящий псих, – говорю, и голос мой дрогнул. – И знаешь что? Мне всегда нравились психи.

И прежде чем он успел что-то понять, прежде чем успела опомниться я сама, я хватаю его за отворот его дурацкого дизайнерского плаща, притягиваю к себе и целую.

Это был не нежный поцелуй. Это был поцелуй-битва. Поцелуй-капитуляция. Поцелуй, в котором было все: накопленная злость, страх, невысказанные колкости и та самая, проклятая, невыносимая нежность, которую я так старательно прятала.

Зал взревел. Кто-то свистел, кто-то аплодировал. На нас обрушился ливень из конфетти.

Мы разомкнулись, тяжело дыша. Его глаза были круглыми от изумления.

– Это… что, значит… – он не мог вымолвить и слова.

– Это значит, что твоя «самая жуткая правда» оказалась заразной, – шепчу, чувствуя, как губы расплываются в улыбке, которой я не в силах была управлять. – Я тоже. Влюбилась. В своего самого невыносимого партнера по контракту. Кажется, мы оба в глубокой, глубокой заднице.