Я замер. Триста двадцать шесть. Через два дня — будет ниже. Потом еще ниже. Они еще не знают. Диктор говорит «относительно спокойно». «Без изменений». Если бы он знал… Наверняка ведь сам инвестирует. Во время ревущих двадцатых многие подсели на эту игру, стали вкладываться во все подряд, из-за чего в дело тут же вступили спекулянты.

— Представители крупнейших банков продолжают заверять общественность в стабильности финансовой системы. Чарльз Митчелл, президент National City Bank, заявил вчера, что не видит причин для беспокойства…

Чарльз Митчелл. Еще один оптимист. Через неделю он будет в панике покупать акции, пытаясь остановить обвал.

— В спортивных новостях: Янки из Нью-Йорка завершили сезон бейсбола. Команда обсуждает планы на следующий год…

Не. Я, конечно, люблю новости, но в это время их явно надо узнавать из газет. Ссут людям в уши, пытаясь сохранить спокойствие, хотя все уже давно летит в тартарары.

Слушать я перестал, поднялся, подошел к радио, снова покрутил рукоятку. Хотелось музыку послушать. Ну и поймал другую станцию — там она играла. Современный джаз, труба, саксофон, барабаны. Вернулся на диван, лег, закрыл глаза. Принялся слушать.

Музыка была живая, это не запись, а трансляция из ночного клуба. Был слышен фоновый шум — разговоры, смех, звон бокалов. Диктор объявил:

— С вами все еще клуб «Коттон», Гарлем. Сегодня играет оркестр Дюка Эллингтона…

Вот почему я не любил музыку этих времен? Знал бы, в кого инвестировать, и вообще. А то только рок-н-ролл знаю, но до его подъема еще двадцать с чем-то лет, его звезды сейчас либо не родились, либо еще совсем дети. Ладно, тут просто нужен человек из музыкальной индустрии с чутьем. Наверняка ведь я найду такое.

Да и можно условия получше им предложить. Мафия все равно этим займется, но будет выдаивать досуха. Сколько музыкантов в итоге покончили с собой из-за условий лейблов? Может быть, со мной они проживут подольше. А денег я и так заработаю.

Музыка заиграла дальше. Медленную томную мелодию, саксофон пел, труба отвечала. Мягкие аккорды фортепиано поверх всего этого.

Но что именно играло, я не знал.

Странное ощущение. Я валяюсь на диване в квартире Лаки Лучано, более того, в его теле. На дворе тысяча девятьсот двадцать девятый год, я слушаю джаз по радио. А ведь меньше недели назад я был в другом мире, в другой жизни. Двадцатые, только другие, смартфоны, вай-фай везде. Разве что криминал, бизнес и опасность никуда не делись. Это была моя жизнь, мое время.

А теперь они чужие. Но возможности невероятные, потому что я знаю будущее. Но все, но и этого достаточно.

Знаю о том, что через десять лет начнется Вторая Мировая. Знаю о Перл-Харборе. Это сила. Огромная сила.

— Дюк Эллингтон и его оркестр! А теперь — песня, которую все любят. Исполняет мисс Этель Уотерс — «Am I Blue?».

— Am I blue?.. Am I blue?.. Ain’t these tears in my eyes tellin' you?..

Зазвонил телефон. Громко, требовательно, сразу же выгоняя все мысли из головы. Кто бы это мог быть? Гэй? Вряд ли, ее спрятали. Надо бы, кстати, выяснить ее номер и позвонить ей завтра, спросить, как дела, и не надо ли чего-нибудь прислать. Кстати, на самом деле неплохо было бы с ней встретиться.

Но это уже позже. Когда все дела будут решены. Сейчас над моей головой висит Дамоклов меч, и мне надо убрать его, отодвинуть в сторону. Так что.

Звонок сразу же перебил радио, ну и громкие же они. В них ведь еще динамиков нет, там наверняка какой-нибудь колокольчик присобачен, прямо как в дверных звонках. Я поднялся, по пути отключил радио — связь плохая, и если будет музыка играть, то я и ничего не услышу, и меня тем более.

Я подошел к трубке и поднял ее.

— Чарли Лучано у аппарата, — проговорил я.

— Лаки, — услышал я сквозь шипение знакомый голос. — Лаки, это я, Бенни. Ты еще не спишь?

Сигел. Ну что ж, отлично. Если Багси звонит, значит у него есть для меня какие-то новости. Остается надеяться только, что хорошие.

— Уснешь тут, — ответил я. — Что случилось, Бенни?

— С нами на связь вышел Тони… Тони Фабиано. Мы ездили в Ред Хук, взяли его мать, и он связался с нами. Он хочет встретиться с тобой.

Значит, Багси решил действовать грязно. Хотя это действительно действенный способ выманить кого угодно. Мать — это святое, особенно для настоящего сицилийца. То, что Массерия сказал про макароны в том ресторанчике, что даже его мать не готовит так хорошо — это вообще высшая степень похвалы.

У меня тоже были такие мысли, хотя причинять вреда старушке я бы не стал. Хотя, кто уверен, что там старушка.

— Зачем? — спросил я. — Хочет закончить работу?

— Нет, Лаки, — ответил голос. — Я так понял, он хочет договориться. Хочет выкупить свою жизнь и жизнь матери. У него есть для тебя предложение.

Я пожевал губами. Это интересно. Мне все равно надо встретиться с Маранцано и договориться о перемирии. А его близкий человек — а кому-то левому, он не доверил бы такое важное дело, как покушение на меня — мог бы устроить это. Так что так даже интереснее получится, проще.

А способ заставить его именно поговорить со мной, а не устроить еще одно покушение, я уже знаю. Как способ заставить его отпустить меня живым. Надо будет только подготовиться.

— Хочет встречи? — спросил я.

— Да, он хочет встретиться и поговорить. Мы можем устроить это. Или нам просто убрать его? Решать тебе, Лаки.

Он похоже окончательно принял мое прозвище, и собирался звать меня только так. Ну и ничего, привычнее даже, все же Лучано так называли.

— Увижусь с ним, поговорим, — сказал я. — Назначь ему встречу в баре Грека.

Хорошее место. Тем более, что его хозяин мне обязан. Да он и не из болтливых, а такую встречу лучше в секрете держать от остальных.

— Что с остальными? — спросил я.

— Ищем. Но, думаю, найдем. А что сегодня случилось в Конни-Айленде? Говорят, было покушение на Джо-босса.

— Не на него, там… Ладно, потом расскажу, завтра. Главное, что мы с ним целы. А насчет крысы можешь больше не беспокоиться, это один из его людей был.

— Хорошо, Лаки, — сказал он. — Тогда я назначаю встречу. Завтра вечером?

— Лучше с утра, пока людей не будет, к открытию парикмахерской, — ответил я.

— Принял. Тогда спокойной ночи.

— Спокойных снов, Бенни.

Я положил трубку. Ну вот, завтра решится еще одна вещь. А сейчас надо спать, спать.

Манхэттен, офис Лански. Около десяти вечера.

Мейер Лански сидел за своим столом в небольшом офисе на Делэнси-стрит и изучал цифры. Перед ним лежали стопки бумаг — отчеты, счета, записи… Для обычного человека это все было жуткой заумью, у какого-нибудь работяги от этого шарики за ролики закатились бы. Но он любил цифры, будто подтверждая стереотип о евреях. Просто они, в отличие от людей, не имели привычки врать.

На отдельном столе стоял включенный радиоприемник — большой ящик из темного дерева с круглой решеткой динамика. Мейер всегда слушал новости, читал газеты. Именно поэтому он поставил в свою машину радио. Информация — это деньги. Кто знает первым, тот выигрывает.

За окном был темный октябрьский вечер, почти ночь, нижний Ист-Сайд уже успокоился. Люди разошлись спать. Официального комендантского часа не было, но негласный действовал, и встретить на улице человека можно было редко. Да и о его мотивах шататься ночью нужно было задуматься.

Надо было ехать домой и ложиться спать. Да, спать и видеть сны, в которых, похоже, тоже будут цифры.

Он отложил карандаш, потер переносицу под очками. Устал. Целый день разбирался с делами — поставки виски, выплаты полиции, новые точки в Бруклине. Деньги шли рекой.

Но не только это, еще и поручение Чарли. Снять деньги с банковских счетов — над этим уже работали. Все деньги, которые были оформлены на разных людей, и приносили небольшой, четыре процента годовых, но все-таки доход. Но умножь эти четыре процента на два миллиона долларов, и тогда…