– Я не даю гарантий, – отрезала старуха.

– А я и не прошу, – ответил Дир, и его голос стал твёрдым.

Он мгновенно выхватил кинжал из-под накидки и вогнал его по самую рукоять в сердце гадалки. Та лишь тихо охнула.

– Я никогда ни у кого ничего не прошу, – шепнул Дир, вынимая окровавленный клинок. – Я беру это сам. Теперь ты точно никому ничего не скажешь.

Он вытер кинжал о её платье, подошёл к столу и на мгновение задержал взгляд на раскиданных костях.

– Жив? – прошептал он. – Неужели ты жив, дорогой братец? Что ж… Тебе же хуже. Престол всё равно останется за мной.

Губы его скривились в холодной усмешке. Он взял канделябр, провёл язычками свечей по занавескам, поднёс пламя к ковру. Все вспыхнуло моментально. Он бросил тяжелый канделябр на постель, и домик гадалки занялся огнём, превращаясь в гигантский лесной костер среди глухой ночи.

В отблесках растущего пожара Дир распахнул дверь и вышел наружу, запах дыма смешался с запахом леса. Он вскочил на лошадь, накинул капюшон и шепнул:

– Всё верно ты сказала, старая ведьма. На свою голову сказала правду, но какую правду – которую никто не должен знать…

Лунта сидела у огня тихо, будто старалась стать вовсе невидимой, пока мы с Рувеном спорили о дороге. Вельград был её родиной, и, слушая возмущенные возгласы Мариэль, она то морщила лоб, то сжимала пальцы одной руки другой. Видно, то, что мы решили вернуться в Вельград, немало ее обрадовало, и она беспокоилась, как бы мы не передумали. Возвращаться ещё не слишком далеко, а всё же сидеть в седле или управлять телегой совсем одной – такое явно пугало простушку.

А после легли спать. Первым дежурил я. Через пару часов, как было условлено, я тронул Рувена за плечо, передавая стражу. Он кивнул, встал, подбросил хвороста. А я, едва улёгся на медвежью шкуру, провалился в сон.

Мне снился бой. Передо мной стояло чудовище, похожее на Схорна, только куда мощнее, с плечами шире дома и пастью, усеянной острыми зубами. И были у меня в руках мои топоры. А чудовище казалось мертвым, но почему-то двигалось. Странный сон.

Утро разбудило прохладой и пением птиц. Я приоткрыл глаза и осмотрелся. Странно, почему костер не греет? Было зябко.

Приподнялся на локте, глянул: Рувен благополучно храпел, привалившись к дереву, а костер, который он должен был поддерживать, погас. Вот почему мы все продрогли. Ингрис лежала, пополотнее свернувшись калачиком, укрывшись шкурой. Лунта перебралась в повозку, зарылась в тюки с шерстью.

А Мариэль… Я встал, огляделся. Пространство у повозки пустовало.

Где Мариэль?

Принцессы нигде не было. Можно было бы решить, что она проснулась раньше всех и пошла умыться к ручью, если бы не одно «но». Среди имущества разбойников теперь не хватало одного из мешков с провизией, одной лошади – и самое главное, не было видно мешочка с драгоценностями, который раньше лежал под шкурой у пня, возле часового. Принцесса сбежала, прихватив всё, что могла унести с собой ценного и нужного. Вот плутовка! Нет, я думал, конечно, что она может и так поступить, но всё же наяву случилось это лишь потому, что колдун уснул во время ночного дежурства.

Я подошёл к Рувену и без всяких церемоний пнул его по ноге.

– Доброе утро, старик. Что будешь на завтрак? Кашу с куриными потрошками? Яичницу с жареной вырезкой или похлёбку из форели?

– О, Эльдорн… – пробормотал он, не открывая глаз. – Какие сладкие речи льются из твоих уст. Я бы это сейчас отведал с преогромнейшим удовольствием. А можно мне всё и сразу?

– Нет, конечно! Если бы ты не был моим другом, я бы тебя твоим же посохом прямо сейчас и приласкал, – проворчал я. – Просыпайся. И готовь нам завтрак. Свари бобы да вскипяти чай.

Он проморгался, окончательно приходя в себя.

– Ты что это поутру такой злой, Эльдорн? – буркнул Рувен, поморщившись. – Фу, опять бобы. А ведь ты такие блюда предлагал. Эх, жаль, что у нас нет ничего такого… вкусного.

– Сейчас ты тоже будешь злой, – сказал я. – Мы снова нищие. У нас ничего нет. И принцессы тоже нет.

– Как – нет? – старик окончательно проснулся, рывком поднялся. – А где она?

– Сбежала.

– Как так – сбежала? Куда ей бежать-то? Ты что… она же принцесса. Дамы не бегают в темноте по лесу. Принцессы – тем более.

Однако уверенности в его голосе поубавилось, когда он заметил пустое место под повозкой, где лежали шкуры, на которых засыпала Мариэль, разворошенный пенёк-тайник и отсутствие лошади.

– Значит, она не просто принцесса и не просто дама, – сказал я. – А умелая наездница. И умелая воровка. Хотя быть воровкой нетрудно, когда часовой храпит так, что в Вельграде слышно.

– Ой, прости, Эльдорн… – пробормотал Рувен. – Я уснул. Я так устал за эти дни. Я же старый… ну?

– Что тут случилось? – сердито спросила Ингрис, выглядывая из-под шкуры.

– Да тут оказия приключилась, – почесал бороду старик. – Наша принцессочка… хм, улизнула.

– Нет, я бы сказал иначе, – произнёс я. – Кто-то проворонил эту нашу принцессочку.

– Вот оно что. Я знала, что ей нельзя доверять, – прошипела Ингрис. – И вообще договариваться с ними… Нужно было связать её. По рукам и ногам…

– Ой, что же вы так кричите… дайте поспать, – раздался гундосый голос из повозки.

– Просыпайся, ясно солнце, – пропел Рувен. – Твоя поездка в Вельград под угрозой.

– Как это? – Лунта высунула лохматую голову, с видимым усилием протирая глаза.

– А так, – ответил Рувен. – Твоя подружка улизнула. И нам просто-напросто незачем теперь отправляться в Вельград. Что ж… Баба с возу – и волки сыты.

– Постойте! – взвизгнула Лунта. – Как это – с возу? А как же я? Вы обещали отвезти меня в Вельград! Пожалуйста!

– Ага, – проговорил Рувен, не теряя странного веселья в голосе. – Одна-таки на возу осталась. Причём буквально сидит на повозке, на этих тюках. Ты умеешь ездить верхом, о прекрасная дева? – спросил он толстушку.

– Верхом? – Лунта вскинула руки. – Вот так? – она выставила ногу. – Ну нет, конечно. Везите меня на этой повозке.

– О боги, за что нам всё это? – пробурчала Ингрис.

С утра она была сердита, наверное, замерзла или отлежала бок – но, кажется, именно эта утренняя хмурость мешала ей теперь злиться по-настоящему.

– Мы вывезем тебя на дорогу, – сказал я. – В такое место, откуда уже будет виден город. И оставим там.

– Спасибо, Эльдорн, спасибо! – запричитала толстушка. – Я знала, что ты самый благородный из всех варваров на свете!

Я лишь вздохнул. Что бы я ни делал, меня всё равно называют варваром. Пусть. Если уж носить это имя, то пусть оно означает другое – не дикаря, а силу. Пусть имперцы дрожат от одного только звука. А союзники произносят его с уважением.

Позавтракали наскоро, холодным вяленым мясом. Костёр заново разжигать не стали и бобы не готовили. Рувен нарвал на опушке каких-то трав – правда, не вскипевши, они почти и не дали аромата. Запрягли в повозку лошадей.

Лошадей теперь у нас хватало. Помимо двух угнанных из Вельграда, были ещё кони разбойников. Всех прицепили к повозке: продадим в ближайшем селении. Сами оседлали самых крепких.

Ингрис досталась рыжая кобылка – статная, ухоженная, с коротко подрезанной гривой. Мне – чёрный жеребец, горячий и мощный. А Рувен выбрал пятнистого мерина и заявил, что белёсые отметины на его шкуре прекрасно сочетаются с его собственной сединой.

Тронулись в путь.

В повозку сложили вещи наёмников – нехитрые пожитки, которые можно было тоже продать. Пусть за бросовую цену, но лучше так, чем выбросить. И уж точно лучше, чем остаться с пустыми руками. Там были инструменты, немного одежды, походные плащи, пара шкатулок с безделушками. Денег почти не оказалось. Всего – пять золотых солидов, двенадцать серебряных да горсть медяков.

Зато у наемников нашлось много съестного. И в лесу это было куда важнее золота. Дичь вяленая, мясо, залитое мёдом, чтобы не портилось, копчёная птица и сушеная рыба, лепёшки, сухари, сыр, несколько кувшинов вина, пара кувшинов кислого пива, которое едва можно было пить. Еще были сморщившиеся от сушки фрукты, орехи, зерно для каши, луковицы, чеснок и мешочек с крупной солью.