Прошло несколько дней. Дней, которые растворились в едином, горячем, лишенном времени потоке. Его загородный дом, его машина с тонированными стеклами, снова его номер в отеле — везде он оставлял на мне следы не только на коже, но и в душе, методично стирая границы между «его» и «моим». Он знакомил меня со своей жизнью — быстрой, роскошной, лишенной сантиментов, но теперь с моим присутствием в ней. Он обсуждал со мной детали швейцарского проекта не в постели, а за рабочим столом, и его взгляд был сосредоточенным и требовательным, как к любому другому специалисту. Это было самым обескураживающим — эта способность мгновенно переключаться между ролями: неистовый любовник и хладнокровный стратег. И я, загипнотизированная, училась следовать за ним.

В воскресенье вечером он наконец отвез меня домой, к моей маленькой квартире, которая после его пространств казалась игрушечной и чужой. Он не стал подниматься, только крепко, почти болезненно сжал мою руку перед тем, как я вышла из машины.

— Завтра в восемь. Я за тобой заеду. Не опаздывай.

Это не было предложением. Это был приказ. И я кивнула, понимая, что уже привыкла к этому тону. Привыкла и… начала ждать его.

Утро понедельника встретило меня серым небом и ледяным дождем. Нервы, которых не было все эти безумные дни, снова ожили, сжав желудок в тугой узел. Сегодня все возвращалось на круги своя. Вернее, нет. Ничего уже не было прежним. Но внешне все должно было выглядеть как обычно. Я надела самый строгий, закрытый костюм, собранный в тугой пучок волосы, нейтральную помаду. Маска профессионала. Щит.

Ровно в восемь под окнами бесшумно остановился его черный мерседес. Сердце ёкнуло. Я вышла, стараясь дышать ровно. Он сидел на заднем сиденье, погруженный в планшет, в безупречном темно-сером костюме. Он выглядел как и всегда — неприступный, сосредоточенный, далекий. Как будто тех безумных дней и не было.

— Доброе утро, — сказала я, садясь и стараясь держать дистанцию.

— Утро, — бросил он, не отрываясь от экрана.

Всю дорогу царило молчание, нарушаемое только шелестом его перелистываемых документов. Чем ближе мы подъезжали к сияющему стеклянному зданию, тем сильнее сжимался узел внутри. Я видела знакомые лица коллег, спешащих к входу, и меня охватила почти детская паника. Надо было разойтись. Нельзя было появляться вместе.

Машина остановилась у служебного входа, которым пользовались топ-менеджеры. Он наконец отложил планшет.

— Выходи.

Я кивнула и рванула дверь, едва шофер ее открыл. Дождь тут же хлестнул мне в лицо. Мне нужно было обогнуть здание, войти через главный вход, как все. Сделать вид, что приехала на метро. Смешаться с толпой. Сотрудники уже шли потоком. Я ускорила шаг, опустив голову, нащупывая в сумке пропуск.

— Лиза.

Его голос, ровный и громкий, прозвучал прямо за моей спиной. Я замерла, не оборачиваясь. Не может быть. Он же никогда… Он не станет…

Но шаги, уверенные и быстрые, настигли меня за считанные секунды. Его рука легла мне на плечо, властно разворачивая к себе. Я подняла на него глаза, полные немого ужаса и вопроса. Нас уже видели. Из периферийного зрения я заметила, как замерли несколько сотрудниц из отдела кадров, как осторожно замедлил шаг молодой аналитик.

Александр не обращал на них никакого внимания. Его взгляд был прикован только ко мне. В его глазах не было ни игры, ни вызова. Была спокойная, неоспоримая решимость.

— Ты забыла кое-что, — сказал он четко, так, чтобы слышали не только я.

И прежде чем я успела что-то понять, он наклонился. Его губы, теплые и влажные от дождя, накрыли мои в глубоком, продолжительном, откровенном поцелуе. Не мимолетном. В поцелуе, который не оставлял сомнений в природе наших отношений. У меня перехватило дыхание. Мир сузился до шума дождя, до вкуса его губ и до оглушительной тишины, воцарившейся вокруг.

Он оторвался, но не отпустил, держа меня за подбородок. Его глаза сверкали холодным триумфом.

— Чтобы не было иллюзий, — произнес он громко, нарочито, обращаясь уже ко всем, кто стоял вокруг, замерши в ступоре. — Ты теперь со мной. И ты моя. И я считаю нужным, чтобы все об этом знали.

Он отпустил меня, легко поправил галстук, как будто только что отдал самое обычное распоряжение. Потом взял меня под локоть — жест интимный и владеющий — и повел к служебному входу, мимо остолбеневших лиц, мимо приоткрытых ртов, мимо мира, который только что треснул по швам и собрался заново в совершенно новой, пугающей конфигурации.

Я шла рядом, почти не чувствуя ног, глотая ком в горле. Стыд, ярость, невероятное смущение — все это бушевало во мне. Но сквозь этот хаос пробивалось и другое. Острое, запретное, пьянящее чувство… принадлежности. Он не спрятал. Не заставил притворяться. Он метку поставил при всех. Жестоко, бесцеремонно, по-своему. Но — честно.

Пока мы шли по мраморному холлу к лифту, где уже ждали другие сотрудники, он наклонился к моему уху и прошептал так тихо, что услышала только я:

— Первое правило, помнишь? Никакой лжи. Начинаем с публичного пространства. Смело, Лиза. Ты теперь только моя. И об этом должны знать все.

Лифт приехал, двери открылись. Он вошел первым, не выпуская моей руки. И я, с пылающими щеками и каменным лицом, шагнула за ним, чувствуя, как на мою спину впиваются десятки шокированных, любопытных, осуждающих взглядов. Двери закрылись, оставив снаружи старый мир. Внутри лифта начался новый. И правила в нем, как и предупреждал, диктовал только он и его губы.

Прошло несколько недель, прожитых на грани двух реальностей. Ледяная тишина офиса, где каждый взгляд коллег ощущался как ожог, и раскалённый хаос его присутствия, стиравший все границы. Моя «крепость» — та уютная, наивная иллюзия отдельной жизни — пала тихо и без пафоса. Не под натиском осады, а от внутреннего опустошения.

Всё решила одна ночь. После его визита, стремительного и всепоглощающего, квартира наполнилась не запахом его кожи, а чем-то худшим — абсолютной, физической пустотой. Звук захлопнувшейся двери отозвался в тишине не просто уходом. Это было отсечение. Я осталась в вакууме, где даже воздух казался слишком жидким, чтобы дышать. И эта тишина заговорила. Она шептала о его дыхании, которого нет, о тепле его тела, которого не хватает, о весе, который давил не на матрас, а на саму душу. Тоска стала осязаемой, как туман, проникающий в каждую щель.

Я не боролась. Просто встала. Включила свет, и его холодный поток осветил не комнату, а руины моего сопротивления. Механически, без единой мысли, я стала сгребать вещи в ту самую кожаную сумку — его подарок, ирония судьбы. Каждое платье, каждый кусок кружева был не вещью, а гвоздём в крышку гроба моей старой жизни.

Ночное такси, молчаливый охранник, мягкий подъём лифта — всё казалось частью какого-то ритуала. Я стояла у его двери, костяшки пальцев белели от напряжения на ручке сумки. Звонить не пришлось. Я просто набрала код — тот самый, на который ворчала, что это слишком, слишком рано. Дверь отъехала беззвучно.

Он ждал. Стоял в полумраке прихожей, с бокалом виски в руке, будто только что оторвался от созерцания ночного города. Его взгляд скользнул с моего лица на сумку. Ни тени удивления. Ни торжества. Только медленное, глубокое, почти животное удовлетворение в глазах хищника, который никогда не сомневался, что добыча выбьется из сил и сама ляжет к его ногам.

Он вынул сумку из моих окоченевших пальцев, отшвырнул её в сторону одним точным движением. Руки, тёплые и твёрдые, взяли меня за лицо, пальцы впились в волосы у висков. И поцелуй… Боже, этот поцелуй. Он не брал, не завоёвывал. Он впитывал. Как будто через губы, через касание языка он пытался втянуть в себя саму мою суть, убедиться, что это не мираж, что я здесь, что я сдалась. В нём была жадность, нетерпение и какая-то первобытная, всепоглощающая нужда.

Когда он оторвался, его лоб прижался к моему.