— Я смотрел на тебя через весь стол заседаний, — его голос был прерывистым, горячим шёпотом против моей груди, — и представлял, как распускаю эту строгую причёску… как срываю с тебя всю эту деловую мишуру… как ты выглядишь без неё… вся такая пылкая, такая настоящая…

Он вошёл в меня резко, глубоко, одним мощным движением, от которого у меня из горла вырвался сдавленный крик. Это не было похоже на прошлую ночь. Тогда была ярость открытия, азарт первой победы. Сейчас… сейчас была яростная, накопившаяся за месяцы потребность. Каждый его толчок был выверенным, безжалостным, лишённым всякой нежности, но заряженным такой концентрированной страстью, что мир сужался до точки их соприкосновения.

— Ты ходила по офису, — он захрипел, его бедра врезались в мои с глухим, влажным стуком, а руки заковали мои запястья над головой, — и каждый раз, проходя мимо, касалась моей руки, когда передавала документы… Каждый взгляд исподтишка, каждая сдержанная улыбка на совещании… Это сводило меня с ума. Я строил планы. Я ждал. Я выбирал момент.

Его слова лились потоком, сплетаясь со стонами, смешиваясь с шумом крови в ушах. Они не были сладкими признаниями. Это были обжигающие откровения хищника, наконец-то впившегося клыками в долгожданную добычу. Он говорил, и каждое слово было новым толчком, новой волной огня, заливавшей жилы.

— Я знал, что это будет именно так, — он приподнялся, его глаза, тёмные и горящие одержимостью, впились в моё лицо, в мои губы, полуоткрытые в немом стоне. — Жёстко. Горячо. Без правил. Ты горела изнутри, я это видел. Под всей этой правильностью таился настоящий огонь. И он теперь мой. Весь мой.

Он перевернул меня, грубо, властно, укладывая на живот. Его ладонь легла между лопаток, прижимая к прохладной коже дивана. Новый угол, новые, ещё более глубокие, почти невыносимые ощущения. Я вскрикнула, кусая губу, но тело само выгибалось навстречу, предательски откликаясь на каждое его слово, на каждое движение.

— И когда ты пришла на тот корпоратив… в этом чертовом платье платье Снегурочки… — его голос сорвался на низкий, животный рык, когда ритм стал совсем бешеным, — …я понял — момент настал. Больше ждать я не мог. Ни секунды.

Он наклонился, его губы прижались к моему уху, зубы слегка сжали мочку.

— И ты… ты была именно такой, какой я тебя представлял. Лучше. Горячее. Отчаяннее. Моя. С первого прикосновения. Моя.

Его контроль начал трещать по швам. Дыхание стало сбивчивым, толчки — беспорядочными, яростными. Он говорил уже не связными фразами, а обрывками, перемешанными с моим именем, с проклятьями, с хриплыми мольбами.

— Ждал… так долго ждал… Лиза… вот так… да… моя… навсегда…

Темп замедлился, но не глубина. Каждое его движение теперь было выверенным, почти изучающим. Он перестал говорить о том, что было. Его вопросы, вперемешку с горячим дыханием у моего уха, били в самую точку. В настоящее. В меня.

— Тебе же вчера понравилось? — прошептал он хрипло, губы скользнули по моему плечу. — ты приняла меня так жарко…

Это не было любопытством. Это был допрос. Он вытягивал из меня признание, требуя той же обнаженной правды, что изливал сам.

— Признайся, — его голос стал настойчивее, навязчивее, а руки скользили по моим бокам, зажигая под кожей новые полосы огня. — Ты тоже думала обо мне. Не вчера. Раньше. Когда мы смотрели друг на друга через стол переговоров. Когда наши пальцы случайно встречались, передавая папку. Что-то же было. Да?

И пока его тело продолжало свое властное, неумолимое вторжение, а слова впивались в сознание, как когти, — я наконец позволила себе подумать. Не о карьере. Не о том, «как это выглядит». А о том, что жило во мне все эти месяцы. Что я прятала так глубоко, что почти убедила себя, что этого нет.

“Да.”

Да, я думала. С того самого дня, как он впервые вошел в переговорную — не как новый босс, а как гроза, перекраивающая атмосферу. Он был не просто уверен в себе. Он был воплощением власти, холодной, чистой и невероятно притягательной. Я ловила его взгляд и тут же отводила глаза, чувствуя, как щеки полыхают. Запоминала, как он в задумчивости постукивает дорогой ручкой по столу, какой оттенок серого в его костюме сегодня, как звучит его смех — редкий, низкий, будто бы нехотя вырвавшийся наружу.

Я “восхищалась” им. Боялась его. И тянулась к нему с какой-то нелепой, запретной надеждой, которую тут же давила в себе рассудком. Это было нельзя. Немыслимо. Он — из другого измерения, где правят другие законы. А я… я только строю свою карьеру, свою жизнь, и такие сказки для таких, как я, заканчиваются слезами и испорченной репутацией.

Он почувствовал смятение, эту внутреннюю борьбу. Его движения стали резче, требовательнее, будто он физически пытался выдавить из меня ответ.

— Говори, — приказал он, и в его голосе зазвучала та самая, знакомая по офису сталь, от которой по спине всегда бежал холодок. — Я знаю правду. Вижу её в твоих глазах каждый раз, когда ты делаешь вид, что не смотришь на меня. Чувствую в каждом твоём вздохе. Ты хочешь этого. Хочешь “меня”. Так же, как я хотел тебя. Все эти долгие месяцы. Не ври.

И я не смогла врать. Не тогда, когда он был внутри, заполняя все, когда от его запаха кружилась голова, а голос вибрировал где-то в самой глубине, заставляя содрогаться.

— Да… — выдавила я наконец, и это слово прозвучало хрипло, сдавленно, будто его вырвали силой. — Да, ты… ты мне нравишься.

Слово было жалким, детским, оно не передавало и сотой доли того смятения, что бушевало во мне. Но он услышал в нем главное. Его лицо озарилось не улыбкой, а чем-то более мрачным и насыщенным — темным, жадным удовлетворением.

— «Нравишься», — повторил он, и в голосе зазвучала легкая, снисходительная насмешка. — Слишком мелкое слово. Для того, что есть сейчас.

Он перевернул меня на спину, снова заставив смотреть ему в глаза. Его руки взяли мое лицо, не позволяя отвернуться.

— А теперь слушай. И запомни, — его голос стал твердым, как гранит, тем самым, каким он рубил с плеча на совете директоров. — Все эти «мы не можем», «не должны», «он начальник, а я подчиненная» — ерунда. Пыль. Искусственные стены, которые люди строят от трусости. Чтобы не рисковать. Чтобы не чувствовать по-настоящему.

Он вошел в меня снова, медленно, неотвратимо, заставляя прочувствовать каждое миллиметровое продвижение.

— Я ломаю эти стены. Для нас обоих. Думаешь, я не просчитывал риски? Не оценивал последствия? Я все просчитал. И знаю, что единственное, чего я не переживу — это того, что не смогу тебя заполучить. Твое бегство. От себя. От того, что есть между нами.

Его губы коснулись моего века, затем уголка губ, в странном, почти нежном жесте на фоне всей этой грубой силы.

— Мы можем быть вместе. Потому что я этого хочу. И потому что ты этого хочешь — перестань отрицать. Все остальное — договоренности. А договоренности можно менять.

Он говорил это, не переставая двигаться, и каждое слово будто вбивалось в меня вместе с его телом, становясь частью новой, невероятной реальности.

— Забудь, «кто есть кто». Запомни одно: ты — моя. Я — твой. И правила теперь устанавливаем мы. Вместе. Первое правило — никакой лжи. Больше никогда. Ни мне. Ни, что важнее, самой себе.

И в этот момент, под натиском его плоти, его воли, его тиранической, непоколебимой уверенности, последние внутренние укрепления рухнули. Страх не исчез. Но он отступил, затопленный чем-то более мощным — ослепительным, пугающим, пьянящим пониманием. Он выбрал меня. Не для краткой интрижки, а надолго. Со всеми сложностями, рисками и… невероятными возможностями. И я… я устала сопротивляться. Захотела поверить. В него. В эту безумную, невозможную сказку, которую он строил с такой уверенностью, что она начала казаться единственно возможной правдой.

Я обвила его шею руками, притянула к себе и прошептала в его губы то единственное, что имело значение в эту секунду, в этом новом, только что рожденном для нас мире:

— Да.

В этом коротком слове сдалось все: моя гордость, мой страх, мое прошлое. И началось что-то новое. Он услышал. И его ответный толчок был уже не просто движением. Это была печать. Клятва. Наш новый, общий договор.