Глава шестая.

Нова-Фламма…

Вонючий нарывающий гнойник на теле израненной планеты… Место полное ядовитой депрессии и радикального фатализма вперемешку с яростно фонтанирующим оптимизмом; место, где похоть мирно сосуществовала бок о бок с многочисленными пуританскими сектами; место, где полные богатеев и роскоши небоскребы подножиями упирались в перекошенные фавелы подыхающей от голода нищеты; место, где ультрасовременные электрические «умные» лимузины с трудом могли не поцарапать полировку корпусов о выпирающие ребра истощенных рикш; место, где каждый день погибали и исчезали тысячи и тысячи, но им на смену прибывали десятки тысяч готовых на все ради куска хлеба и глотка чистой воды доходяг…

Место, куда я и остальные выжившие дети попали после выселения из старой небесной башни. Город на чьих полных наркоты, насилия и смерти улицах я вырос, превратившись из мелкого озлобленного крысеныша в еще более злобного… гоблина… Место, где я, стоя по пояс в жидкой грязи и под обжигающим задранное вверх лицо токсичным фонящим дождем, глядя на источающие свет такие далекие верхушки небоскребов, поклялся, что однажды окажусь там наверху… окажусь всем назло…

Нова-Фламма…

Моя родина. Кузница, что выковала мою злобную непримиримую душу в своем огненном жерле… хотя на самом деле это был крематорий и у него просто не получилось сжечь меня дотла.

Я помнил это место прежде… и оно не слишком сильно изменилось за прошедшие столетия. Во всяком случае внешне…

Те же вздымающиеся вверх высотные здания, а среди них километровые небесные здания разной степени обветшалости. Исчезли разве что бедняцкие трущобы — они просто ушли под поднявшуюся воду, что превратила Нова-Фламму в город на воде. Но взамен появились уродливые гроздья построек, висящих вокруг нижних этажей многих зданий. Не все улицы в воде — Нова-Фламма была лидером среди городов, что опоясали себя множеством высотных дорог, опоясывающих почти каждое большое здание. И не все из них обрушились за минувшие века.

Высотные многоуровневые эстакады… Нова-Фламма была не из первых, но самых рьяных защитников правила, по которому все чистые, сухие и освещенные дороги были не только платными, но и предназначались для жителей определенного социального класса. Это же правило касалось и посещения большинства районов и уровней — чем выше этаж, тем выше социальный класс. Натыканные буквально повсюду сканеры, камеры и прочая электроника жестко отслеживали каждого нарушителя и тут же принимали против него меры. Сначала осмелившегося ступить на чистую улицу или коснуться не той двери трущобника оповещали текстом и голосом с помощью вшитых в него бесплатных нейрочипов и костных динамиков — в ухе звучал жесткий голос, перед глазами появлялись алые строчки. Если игнорировал и двигался дальше — прилетали стремительные дроны вооруженные оружием с резиновыми пулями и транквилизаторами. Ну и всегда наготове была многочисленная, отлично экипированная и максимально безжалостная полиция Нова-Фламмы, боготворившая своих богатых спонсоров и ненавидящая бедноту.

Чипы и динамики имплантировались в тело каждого жителя бесплатно сразу же, как только он получал этот статус. Избежать чипирования могли только те, кто никогда не покидал полузатопленных трущобных районов, куда не заглядывали полиция и социальные службы. Если один из «диких» попадался, то его ждала поездка в автоматизированную лечебницу, где его вырубали, а затем чипировали — весь процесс проводился автоматизировано. Чипировали и тех, кто заявлял о своем желании покинуть город — сначала вживляли дешевые чипы, а затем вышвыривали на начало ведущей прочь от города высотной магистрали, на один из ее нижних пешеходных уровней. Гражданские права никого не интересовали — свободный независимый город Нова-Фламма отчетливо и ясно транслировал это на всех своих информационных каналах. Вошел в город — получишь чип в башку и жопу. А заодно тебе присвоят тот или иной социальный статус, открывающий или запрещающий тебе путь в те или иные районы.

Да… Нова-Фламма задолго до появления глобальных убежищ внедрила у себя то, что позднее будет перенято и использовано Атоллом Жизни. Разве что кроме вживления костных динамиков. И как я сейчас вспомнил, динамики вживляли в тело злостных нарушителей. Тех, кто был пойман там, где не имел права находиться уже в четвертый раз. Таким вживляли динамик, но не только для оповещения, а и для того, чтобы несколько раз в день врубать ему трансляцию выдержек из Гражданского Кодекса Свободного города Нова-Фламма. Зачитываемые громким машинным голосом статьи кодекса неумолчно звучали в черепе нарушителя минимум полчаса за сессию, а если он продолжал нарушать, то призрачные голоса звучали чаще и дольше… и рано или поздно это приводило к буйному помешательству или самоубийству. Трудно оставаться нормальным, когда голову час за часом сверлят безжалостные голоса… Те, кто уже не выдерживал, в нужные часы заливались самогоном или обдалбывались наркотой — лишь бы голоса звучали где-то там на периферии, а не буровили сознание. Еще помогало находиться в невыносимо шумных местах — под железнодорожными эстакадами, на орущих рынках, в подпольных ночных клубах, где музыка не затихала никогда, как и крики тех, кто наблюдал за нелегальными боями насмерть…

Да… я помню как под эту пытку попал я… и хорошо помню что я спустя годы сделал с теми почти бессмертными законодателями, что приняли этот закон. Да… и сейчас я вспомнил, что свою клятву я дал именно в тот момент, когда стоял по пояс в ледяной вонючей грязи, смотрел со дна мира на его вершины, где веселились те, кто породил неумолчные голоса в моей гудящей голове… и я поклялся, что поднимусь туда и сделаю так, что хотя бы у некоторых веселье закончилось навсегда… и свое слово я сдержал. И только затем я избавился от засевшего в черепе динамика…

Помню, как я прижимался лбом ко лбу убитой подруги детства, застреленной копами, а в ее мертвом черепе продолжал звучать перечисляющий законы Нова-Фламмы голос машины. Он как раз заверял, что каждый гражданин свободного города имеет право на защиту закона, что-то как-то противоречило тем пулям, что всадили ей в спину скучающие на патруле копы…

Но пора выбираться из воспоминаний… иначе это затянется на многие дни. Я слишком долго пробыл в Нова-Фламме… здесь было столько всего, что я даже рад избирательному беспамятью, защищающему от переизбытка воспоминаний…

Прижавшись плечом к подрагивающей стене у окна, я поправил зеленый драный пластиковый плащ, натянутый поверх прочей рванины. Плащ я снял с найденного в окраинных руинах свежего трупа. Древний вагон, один из десятка битком набитых бесплатными пассажирами, тяжело тащился по путям на высоте пятого этажа, но по меркам частично утонувшего города мы почти на дне. Поднимаемым ветром с океана снизу поднимается пласт вонючего холодного воздуха, просачиваясь через дыры в ржавом полу, свободно втекая через зияющие пустотой окна и заставляя трущобников зябко жаться друг к дружке. На меня навалилась трясущаяся в забытье тощая наркоманка, пускающие пузыри из почерневших губ и истекающей кровью из носа и ушей. Ей осталось недолго — день, два… хотя… заметив ее медленно ползущую ко мне в поисках кармана цепкую высохшую руку, я усмехнулся… эта конченая может еще и побарахтается месяц другой…

Бесплатный транспорт безостановочно курсировал по периметру Нова-Фламмы извилистым маршрутом с множеством недолгих задержек. Не остановок, а просто замедлял скорость, позволяя желающим высадиться прямо на ходу. И этой старой доброй костеломной традиции тоже уже немало веков. Так я и попал на борт, до этого преодолев немало километров пешим ходом по руинам, чтобы добраться до одной из опор путей, взобравшись по которой, миновав парочку хрипло матерящихся сварщиков, пытающихся взбодрить уставший металл и оказавшись наконец внутри. Освещения нет, вокруг нас густой сумрак, пьяные голоса неслаженно поют песню работяг, наркоманка продолжает попытки нащупать трясущимися пальцами мой карман, трясущийся поезд со скрежетом идет по вечному кругу…