Поднеся к глазам, я внимательно рассмотрел металлический стержень, не забывая при этом поглядывать в сторону бороздящего мутные воды луча прожектора.

У меня на ладони лежал стальной гвоздь. Трехсотка. Увеличенная шляпка, толстый мощный стержень, одна сторона чуть сплющена и на ней вырезана надпись «КАРА АЛЬБАИРА». Причем сам гвоздь не ручной работы, он вышел из станка, а вот сплющивали его и писали надпись уже вручную. Кончик гвоздя затуплен, но скорей всего это сделал тот же, кто проделал аккуратное отверстие под шляпкой, чтобы пропустить сквозь нее волосяной шнурок. Я сделал резкое движение будто швыряю хрень в воду, усмехнулся, когда охранник, вскрикнув, резко дернулся и вернул амулет ему. Шумно выдохнув, он поспешно накинул шнурок на шею и убрал под рубаху.

— Не шути так, сеньор! Мой отец сделал четыре таких амулета. У него три сына и каждому из них он отдал по такому. Еще один оставил себе и был похоронен с ним на груди и со старой навахой в руке. Он поклялся, что если там в загробном мире встретит проклятого Альбаира, то первым делом воткнет наваху ему в грудь. Остальные его братья отказались от мести. Двое ушли в Нова-Фламму, третий двинулся к Церре и уже много лет от них нет вестей. А вот мы не отказались от памяти… и от мести…

— Мести? — переспросил я.

— Мести, сеньор! — твердо ответил он — Кровная месть!

— И где она?

— Кто, сеньор?

— Месть — я неприятно улыбнулся, глядя ему в глаза.

Вытянув руку, я упер палец ему в грудь, прижав гвоздь к телу:

— Ну носите вы эти амулеты мести. Дальше что? А никакого дальше и нет. Все случилось больше пятидесяти лет назад. Твой отец так и умер с опаленным гвоздем на груди… но не отомстил. Ты сколько уже эту штуку таскаешь на шее?

— Сорок лет! Не снимая!

— Сорок лет… надо же… — я усмехнулся шире — Альбаир своего добился.

— Это чего же?

— Думаешь просто так эти гвозди подписаны его именем? Нет. Это такой же символ страха как сжигание заживо. Тем, кто увидел сжигаемого на кресте заживо уже никогда не стереть этого из памяти до самой смерти. Еще в древности это хорошо знали и использовали. Прострелить кому-то голову… страшно, но может и забыться. А вот если с кого-то живьем содрать шкуру или убить путем срезания тысячи кровавых кусочков… либо сжечь заживо… вот это запомнится навсегда. Это вселит страх не только в твою собственную голову, но и в головы твоих детей, которых ты воспитаешь с желанием мести и… вечным страхом перед Альбаиром и его сворой.

— Страхом⁈ — рука охранника упала на рукоять навахи за поясом — Я боюсь⁈

— Не боишься?

— Нет!

— Тогда тебе вон туда — сориентировавшись я указал на запад и по случайности туда же указал прожектор, высветив темную булькающую воду и колышущиеся комки островки водорослей — Альбаир где-то там. И его ублюдки тоже там. Разворачивай лодку — и вперед. Рано или поздно ты найдешь если не самого Альбаира, то хотя бы пару его шавок — и вот тогда и берись за наваху, амиго, а не сейчас в бессильной попытке доказать свою крутость. И не надо говорить о твоей службе и чувстве долга — вендетта всегда важнее. Отправляйся и мсти. Тебя никто не держит.

Он уставился на меня немигающим пьяным взглядом. Я задумчиво изучал его лицо. Прошло около минуты и… он с шумом выдохнул и поник, убрав руку с оружия.

— Налей мне! — велел он сорванным голосом замершему парню рядом.

Тот поспешно подхватил бутылку, едва не выронил, чуток разлил, но все же разлил по стопкам, а сам сделал пару больших глотков прямо с горла, медленно отступая в тень. Судя по его виду, он мечтал только об одном — чтобы его не прогнали и не лишили возможности дослушать разговор.

Я заговорил первым.

— Месть… это для тех кто будет мстить. Неважно хочешь ты мстить или нет, боишься или нет, считаешь это правильным или нет. Главное — ты будешь мстить. Ты подготовишься, разработаешь план, каким бы он ни был, наточишь наваху и отправишься мстить, твердо зная, что идешь разменивать свою жизнь на чужую. Или не станешь ничего подготавливать — увидел, напал и плевать что там будет с тобой лично. Вот что такое месть, амиго. Она для тех, кто действует… а не просто носит шнурок со старым гвоздем на шее…

Он молчал. А я, сделав еще глоток текилы, задумчиво продолжил:

— А он действует умно… и живет долго… пятьдесят лет назад уже орудовал в глубине материка? За полвека придвинулся почти вплотную к побережью, создав здесь пока не трогаемую им буферную зону. Как же сука умно…

— Почему умно, сеньор? — это не удержался от вопроса затихший в сумраке парень рядом с прожектористом, решивший, что сон не для молодых — Почему?

— У побережья в тропиках всегда больше жратвы — равнодушно ответил я — Здесь соединяются вместе дары суши и океана. Неурожай в одном месте — жрешь больше с другого источника. Нет охоты — рыбачь, собирай моллюсков. Океан стал дарить меньше — топай в джунгли, лови рыбу в реках. Поэтому вытеснение населения в прибрежную зону не обречет их на голод и заодно успокоит, не заставит думать о возвращении назад в родные джунгли. Умно… очень сука умно… От этой продуманной тактики пахнет серой слизью…

— Что?

— Да так… ничего… и еще, амиго — я снова ткнул старшему охраннику в грудь — Ты до этого тихонько так выяснял что лично я думаю о Альбаире, прежде чем сознаться в своей к нему ненависти. Так вот… в следующий раз можешь не спрашивать и не выяснить ни у кого. Даже если точно будешь знать что это боец Альбаира — смело изливай ему душу и признавайся в ненависти.

— Это почему же?

— Потому что их это обрадует. Все что они делают так это вселяют во всех вас страх перед белым полководцем Альбаиром. Сожжение заживо, гвозди, вырезание всего селения, бродящий там Зверь… все это работает как одна большая стена, не позволяющая вам даже думать о том, чтобы вернуться на запад, откуда вас выгнали. И ты — яркий пример. Твой дед был сожжен заживо, твой отец видел это и передал ненависть и… панический страх тебе и твоим братьям, после чего прожил свою жизнь и умер с гвоздем на груди. Ты и твои братья… проживете свою жизнь, передадите ненависть своим детям и умрете с амулетами мести на груди или передадите старшим. Но никто из вас даже не сунется на запад. Никогда. И дети ваши не сунутся. А еще лет через тридцать амулеты сначала повиснут на стенах под вашими аляпистыми потртерами сделанными сельскими художниками, потом перекочуют на дно сундуков… и вы окончательно забудете про месть… но не про страх, что запрещает вам даже смотреть в сторону запретного запада… Ну что… я достаточно разогрел твое чувство мести своим словами, амиго?

— Будь ты проклят, незнакомец…

— Да что ты?

— Я… прости… я не хотел… но каждое твое слово как удар ножом в сердце. Альбаир сжег моего деда! Изгнал нас!

— Да… и продолжает это делать. И что?

— Как что⁈ За что⁈ Кто дал ему это право⁈

Наклонившись ближе, я ласково предложил:

— Так ты пойди да спроси.

Опять тишина… опять срывающийся голос:

— Налей мне еще, парень!

Булькает текила, затем переливается в жадную глотку и наконец следует долгий выход:

— Мерд-е-е-е…

— Знаешь что самое страшное? — спросил я, делая шаг к прожектору.

— Что?

— Если твои речи о мести пропитают насквозь голову одного из твоих сыновей… или двоих из них.

— И что в этом плохого?

— И они отправятся мстить. Возьмут свои наточенные навахи, украдут твой тупой амулет и уйдут на запад. А потом их распнут на крестах такими же гвоздями и сожгут заживо. И ты будешь знать, что они пытались исполнить то на что у тебя самого кишка тонка оказалась… и вот тогда ты либо сопьешься… либо вздернешь себя тихой лунной ночью.

— Да будь же ты проклят!

— Уже — глухо обронил я, отталкивая от прожектора чуть окаменелого парня — Эй… ты че такой деревянный?

— Я…

— Да?

— Да я просто его сын…

— А-а-а… правнук сожженного заживо и наследник опаленного гвоздя… в следующий раз занимайся делом, а не грей уши в чужой беседе. Тогда не пропустишь вот такую… а это мать его еще что такое?