Больше всего они говорили о не столь уж далекой отсюда Церре и о лежащей гораздо севернее, но также прямо на воде Нова-Фламме. Эти два огромных по им меркам города представляли собой две весомые бусины торгового побережного ожерелья. Парни никогда не бывали ни там, ни там, но от чистого сердца беспокоились за оба города, желая им максимального процветания. Но желали не по доброте душевной, а собственной прибыли ради — самое малое восемьдесят процентов идущего водным путем грузопотока состояло из товаров двух руинных городов. Пока нет войны и болезней — торговля процветает, а те, кто крутит её скрипучие колеса, тоже без навара не останутся.
Я быстро понял, что эти парни из тех, кто никогда в жизни не совался дальше своих лагун и проток между ними. Они с малолетства делают эту работу, всякого повидали, многих потеряли, не особо восторгались своей родиной, но покидать ее не собирались. Вся их жизнь была заключена в челночном бесконечном беге, а отрадой были отсыпные дни в конечных точках, где у каждого имелось по жене — вместе с детишками. Пять-шесть дней в одну сторону — и ты со своей смуглой Паулитой воссоединяешься на пару дней, чтобы после очередного перегона обратно встретиться с томящейся без тебя лучеглазой Кандитой… Тут главное имена не путать. Хотя мужики крепко подозревали, что их жены обо всем в курсе, но… так уж здесь заведено. Так было у их дедов, так было и у их отцов, а теперь у них самих.
Хотя насчет дедов и отцов — так не у всех. Пузатый помрачневший крепыш и седеющий уже старший охранник были слеплены из чуток иного теста. Их жизни прошли здесь, но вот их отцы явились сюда с запада — с земель расположенных глубже в материке. И переселились они сюда не по доброй воли — их согнали с родных мест силой, дав буквально сутки, чтобы убраться восвояси и запретив останавливаться пока не окажутся у самого океана.
Кто это сделал?
Об этом мне рассказали уже на крыше рубки, пока крепыш с натугой ворочал прожектором, высвечивая водорослевые поля и огромные лопающие пузыри.
Альбаир. Вернее сказать, это сделали его штурмовые бригады, но эти псы цепные и цепь тянется к руке Альбаира.
Раньше люди жили повсюду. Очень мелкими и даже крохотными общинами. Восемь-десять семей вырубали себе в джунглях пространство под дома и поля, сеяли маис, охотились, жили тихо и мирно. Спустя пару поколений, когда их становилось слишком много, четыре-шесть молодых семей во главе с опытной семьей старших отпочковывались и уходили прочь, чтобы найти подходящее место и основать собственное поселение.
Почему такие небольшие селения?
Легче прокормиться скудными урожаями?
Нет. Оказалось, что урожаи были вполне приличными, охота тоже кормила неплохо, вот только когда численность людей в селении доходила до определенной отметки, начинали совершаться жестокие ночные нападения. Просто одной ночью люди вдруг слышали дикие крики и утробный рев. Если кто выбегал помочь — тоже погибал. Те, кто отсиделся в соломенных хижинах, пугливо выходил с рассветом и обнаружил разметанное жилище и разорванные буквально в клочья трупы. Целая семья уничтожена под корень. Через несколько дней нападение повторялось. Потом еще раз. И еще. А потом раз… и все затихало. Но через несколько лет, ну может лет через пять, зверь возвращался и снова вырезал семью за семью, атакуя только одно жилище за раз… Не помогало ничего — ни рвы, ни стены вокруг деревни, ни костры, ни патрульные, ни ямы-ловушки или отравленная приманка. Чудовище проходило мимо всего этого незамеченным и совершало свое нападение. Управлялось за несколько минут и уходило, оставляя после себя глубокие когтистые отпечатки. Что-то хищное… что-то большое и злобное… но никто и никогда не видел Зверя воочию. Его прозвали Тритурадора. Дробилка… потому что он даже от костей оставляет лишь щепки.
Люди просты и туповаты. Поэтому не сразу сообразили, что нападения напрямую связаны с численностью самих домов и семей. Если в селении не больше десяти небольших хижин и в каждой не больше трех-пяти человек — зверь не нападет никогда. Если жилищ больше — жить в них уже страшно. Каждый день как гребаная лотерея. И наконец поняв безжалостные законы математики, селяне перестали строить укрепления и начали почковаться. Джунгли бескрайние, места всем хватит…
Этим законам следуют и здесь — у самого побережья. Зверь не атакует лишь те селения, что находятся не на берегу, а в океане. Не только Церра и Нова-Фламма, нет, есть и другие селения в океане, стоящие на сваях или возведенные на плотах. Там немало семей, но Зверь не атакует эти поселения, обходя их стороной — будто страшится морской воды. И этот факт породил огромное количество ничем не подкрепленных мифов.
Наклонившись ко мне, старший укоризненным пьяноватым шепотом поведал, что и тут в лагунах, где вода не столь уже соленая, есть несколько обнаглевших поселений, где число семей давно перевалило за три десятка. Будто сами кличут Тритурадора… хотя здесь его не было уже больше пары поколений. Что только подтверждает их слепую веру в том, что зверь такой один и бродит по всем этим землям, выглядывая из тьмы джунглей тех, кто больше не чтит древнюю традицию.
Но Зверь хотя бы дозволял жить остальным. Забирал кровавую жертву и уходил надолго. А Альбаир пришел раз и сразу объявил эти земли своими владениями. Ему предложили дань. Большую дань. Считай половину всего урожая и добычи от охоты. Люди были готовы голодать, лишь бы остаться жить на родине. Но Альбаиру не нужна была дань. Его воины распяли старейшин в нескольких селениях на горящих крестах, а когда те хорошенько запеклись, объявили — либо завтра тут никого не будет, либо вас всех превратят в барбекю…
Все это было произнесено бывалым старшим охранником с настоящей ненавистью — с той самой лютой, вечной, передаваемой из поколения в поколение. Его родители родом из самой глубинки, сотни километров от восточного побережья к центру материка. Их изгнали больше шестидесяти лет назад и им еще повезло — самых строптивых сожгли заживо на крестах. Это вообще фирменная фишка проклятого Альбаира и его штурмовых бригад — там, где они прошли, всегда поднимаются пылающие кресты с орущими на них селянами. И в первую очередь они убивают старейшин. Убивают даже в том случае, если пеоны, чудом прослышав о идущей к ним смерти, сами снимаются с места и двигаются к восточному побережью. В таком случае минимум пара ублюдков догоняет беглецов на байке, легкой багги или настоящих стальных скакунах… сеньор, а тебе приходилось видеть стального коня?
Я кивнул, медленно целя текилу и смотря не туда, где скользил луч прожектора, а в сумрак где он только что прошел — если кто прячется под водой, то вынырнет сразу как только над башкой промелькнет размытое светлое пятно. Вообще в таких случаях нужно два прожектора. Один светит по кругу, другим управляют хаотично, каждый раз направляя в неожиданное место, чтобы никто не мог предугадать игру луча.
А видел ли я огромные стальные шагоходы по пятнадцать метров в высоте?
Я снова кивнул. И охранник, влив в себя порцию теплого алкоголя, опять заговорил.
С его дедом так и случилось — он был старейшиной. Мудрым, добрым, никогда никому не причинявшим вреда. Его предупредил прибежавший в селение жестоко обожженный дальний родич с соседнего селения дальше к западу. Вняв предупреждению, они снялись уже через два часа и спешно двинулись на восток. Они прошли безостановочно больше суток, загоняя и бросая животных. Но их все же догнали. Остановили. Построили. Один из чужаков прошелся вдоль неровного строя, безошибочно узнал старейшину и его ближайшего помощника. Другой в это время сколачивал кресты. Двоих вывели из строя, деловито примотали к крестам, облили маслом с головы до ног и сказали всем смотреть, а если кто убежит или отвернется — убьют его вместе с семьей. И подожгли. Все селение стояло и смотрело как в огне орут и корчатся два ни в чем неповинных человека, всю жизнь посвятивших распашке полей и мирном взращиванию маиса. Чужаки дожидаться не стали и, развернувшись, умчали на багги прочь. А люди потушили огонь, вырыли ямы, похоронили останки и… повалились без сил. Только на следующий день они продолжили путь на запад, памятуя о прощальных словах чужаков — если не исчезнут из этой местности в ближайшие дни, то глаза леса сообщат о них и тогда придется сжечь уже всех поголовно, включая детей. И путь у них только один — на запад, к ближайшему побережью. Но перед тем как покинуть место сожжения, его отец, тогда еще совсем молодой парень, младший из четырех сыновей, покопался в пепле и добыл оттуда несколько предметов. Вот один из них — запустив руку под старую просторную хлопковую рубаху, охранник вытащил висящий на шнурке длинный стержень и показал мне. Я поманил пальцами и после некоторого колебания, он снял шнурок с шеи и передал мне.
