— То есть… нельзя? — в голосе девочки послышалось разочарование.

— Но он же мой папа… И он скучает…

— Он твой папа, и он имеет право скучать, — мягко, но твердо сказала Анна.

— Но встречаться вы будете тогда, когда я буду уверена, что он готов вести себя как взрослый и ответственный человек, а не как Дед Мороз, который за подарки покупает себе хорошее отношение. Поняла?

— Не совсем, — честно призналась Маша.

— Вы что, поссорились навсегда?

— Мы решаем очень важные вопросы. И пока они не решены, нам всем нужно быть осторожными. Обещай, что не будешь с ним встречаться без моего разрешения.

Маша тяжело вздохнула.

— Обещаю. Но он такой грустный был по телефону…

— Я знаю, — промолвила Анна.

— Возвращайся к подруге. Я заеду за тобой в семь.

Она положила трубку и облокотилась о столешницу. Дрожь, которую она так тщательно подавляла все эти дни, наконец прорвалась наружу.

Он не сдавался. Он просто сменил тактику. Перешел от осады крепости к подкупу ее гарнизона.

Телефон снова завибрировал в ее кармане. Незнакомый номер. Но с тем же кодом. Сердце екнуло. Она отключила звук и положила аппарат экраном вниз на стол. Пусть звонит. Она не обязана была отвечать.

Через минуту пришло смс с того же номера.

«Аня, не делай из меня монстра в глазах детей. Я имею право видеться с дочерью. Давай обсудим это цивилизованно».

Она смотрела на строки текста, и в горле вставал горький ком. «Цивилизованно». После двадцати лет обмана и того унизительного спектакля у двери. Он снова пытался диктовать условия, играя на ее материнских чувствах.

Она не ответила. Вместо этого она открыла браузер и вбила в поиск:

«Как регулируется порядок встреч с детьми при раздельном проживании родителей». Сухая юридическая информация показалась ей надежным щитом против его эмоционального шантажа.

Вечером Маша вернулась домой задумчивой и немного обиженной. Она не подходила обниматься, как обычно, а молча поставил на тумбочку в прихожей маленький подарочный пакет.

— Это тебе. От папы. Через Настину маму передал.

Анна развернула пакет. Внутри лежала коробка дорогого шоколада. Ее любимого сорта. И открытка. На ней его размашистым почерком было написано:

«Прости. Давай начнем все с чистого листа. Для них».

Она стояла с этой коробкой в руках, и ее тошнило от сладкого запаха какао. «Для них». Он снова использовал детей как ширму, как оправдание. Он не просил прощения за боль, причиненную ей. Он просил вернуть себе комфортный доступ к их общей жизни.

Она отнесла шоколад на кухню и поставила на стол.

— Маш, иди ужинать.

— Это от папы? — неодобрительно спросила дочь, садясь за стол.

— Ты что, снова поссорились из-за его подарков?

— Нет, — Анна села напротив и отломила дольку шоколада. Он был горьким и слишком приторным.

— Мы не ссоримся. Мы просто… перестали быть мужем и женой. Но он навсегда останется твоим папой. И я никогда не буду мешать вам любить друг друга. Но сейчас ему нужно научиться делать это правильно. Без подарков и манипуляций.

Маша смотрела на нее широко раскрытыми глазами, в которых плескалась детская боль и непонимание.

— А вы разводитесь?

— Не знаю, — честно ответила Анна.

— Но мы точно не будем больше жить вместе.

Она не стала прятать шоколад. Он лежал на столе, как памятник старой жизни, от которой осталась лишь горькая плитка.

Анна доела свою дольку до конца. Она должна была привыкнуть к этому вкусу. К вкусу правды, который всегда оказывался горше лжи.

Первая ласточка его нового наступления была отбита. Но она знала — за ней последуют другие. И следующей, она чувствовала, будет попытка договориться через Андрея.

Но теперь она была готова. У нее был план, закон и холодная ярость матери, защищающей своих детей.

Андрей вышел из университета с тяжелой сумкой через плечо, полной книг и конспектов. Голова гудела от формул и теорем, и он уже представлял, как доберется до общаги, заварит крепкий чай и погрузится в подготовку к завтрашнему семинару.

Мысли его были далеки от семейной драмы, пока он не увидел знакомую иномарку, припаркованную у самого тротуара.

Сердце екнуло. Он узнал машину еще за сто метров. Он замедлил шаг, внутренне съеживаясь. Не сейчас. Только не сейчас.

Стекло водительской двери опустилось, и оттуда донесся голос, который он знал с детства, но сейчас он звучал фальшиво-бодро.

— Андрей! Сынок! Подойди на секунду!

Андрей вздохнул, поправил ремень сумки на плече и медленно подошел. Он не стал садиться в машину, а просто остановился у открытого окна.

— Привет, пап.

Сергей выглядел лучше, чем в ту ночь у подъезда, но следы стресса и недосыпа все еще лежали на его лице тёмными тенями.

— Садись, я тебя подброшу. Куда? В общагу? Или домой? — он потянулся к открытию пассажирской двери.

— Я пешком, — холодно остановил его Андрей.

— Разомнусь после пар. И тебе полезно было бы.

Сергей поморщился, почувствовав укол.

— Ладно, как знаешь. Слушай, мне надо с тобой поговорить. Серьёзно.

— Я слушаю, — Андрей упёрся взглядом в капот машины, избегая смотреть отцу в глаза.

— Твоя мать… — Сергей запнулся, подбирая слова.

— Она совсем с катушек съехала. Не пускает меня домой, не отвечает на звонки, настраивает против меня Машу… Это же ненормально! Мы же взрослые люди, мы можем решить всё цивилично.

Андрей молчал, давая ему выговориться.

— Она не понимает, что таким поведением калечит вас, детей! — голос Сергея зазвучал громче, в нём появились знакомые нотки менторского тона.

— Ты же мужчина, ты должен её вразумить. Поговори с ней. Объясни, что я не враг. Что я хочу участвовать в вашей жизни. Нормально, по-человечески.

Андрей медленно перевёл взгляд на отца. Его лицо было невозмутимым, но в глазах стоял лёд.

— И как, по-твоему, «нормально»? — спросил он тихо.

— Приезжать по воскресеньям, делать с Машей уроки, а потом ехать к своей любовнице? Или ты уже с ней порвал, раз хочешь «участвовать»?

Сергей смутился, его уверенность на мгновение дрогнула.

— Это… это не твое дело. Речь не обо мне. Речь о семье.

— Именно что о семье! — голос Андрея оставался тихим, но в нём зазвенела сталь.

— О той семье, которую ты предал. И теперь ты приехал ко мне и просишь, чтобы я уговорил маму простить тебя? Чтобы всё стало как раньше? Чтобы ты мог и дальше тихо трахать свою директоршу, пока мама варит тебе утренний кофе? Это твой вариант «нормально»?

Сергей побледнел. Он не ожидал такой прямой и жестокой атаки от всегда сдержанного сына.

— Андрей! Как ты со мной разговариваешь! Я твой отец!

— А она — моя мать! — парировал Андрей, и его сдержанность наконец треснула.

— Которая двадцать лет покрывала твоё хамство и твои измены! Которая верила твоим сказкам! И которая наконец-то нашла в себе силы сказать «хватит»! И знаешь что? Я ею горжусь. Впервые за долгое время — горжусь.

Он сделал шаг вперёд, и его взгляд стал таким твёрдым, что Сергей невольно отклонился назад.

— Ты хочешь участвовать в нашей жизни? Начни с того, что признай — ты всё просрал. Сам. Без чьей-либо помощи. Ты предал маму, нас, наш дом. И теперь пожинаешь последствия. Не ты решаешь, как и когда мы будем с тобой общаться. Это решаем мы. Понял?

Сергей сидел, прижавшись к спинке кресла, и смотрел на сына расширенными от шока глазами. В них читалось не только потрясение, но и что-то похожее на страх. Страх потерять его. Навсегда.

— Но… я же люблю вас, — выдохнул он, и в его голосе впервые за весь разговор не было ни капли фальши. Только растерянность и боль.

— Любви без уважения не бывает, пап, — Андрей отступил на шаг, его голос снова стал ровным и холодным.

— Ты не уважал маму. Не уважал наш дом. И теперь ты требуешь к себе уважения? Извини, но так не работает.