Она захлопнула ноутбук, словно обжигаясь. Ей стало физически плохо. Теперь у обмана было лицо. Имя. Социальный статус. Это была не абстрактная «ошибка», не мимолетное «увлечение». Это была война. И Анна даже не знала, когда она началась и на чьей территории ведутся боевые действия.

В четыре часа вернулась из школы младшая дочь, Маша. Ее звонкий голос, полный школьных новостей, ворвался в мертвую тишину дома, как сквозняк.

— Мам, привет! Ты не поверишь, что сегодня…

Анна заставила себя улыбнуться, спросить про уроки, налить чай с печеньем. Она смотрела на дочь — свою копию в ее возрасте, — и сердце сжималось от боли. Этот дом, эта семья, эта жизнь… Были ли они настоящими? Или всего лишь красивой декорацией, которую она двадцать лет выстраивала для чужой пьесы?

— Папа звонил? — с набитым ртом спросила Маша.

— Нет, — ответила Анна и уловила на себе собственный взгляд со стороны: как он стал твердым и холодным.

— Он на ужине с клиентами.

— А, точно, он вчера говорил. Обещал мне новый свитшот привезти, — беззаботно бросила девочка и побежала в свою комнату делать уроки.

Анна осталась одна на кухне. Сумерки за окном сгущались, превращая стекло в мутное зеркало. Она подошла к нему и увидела свое отражение.

Усталое лицо женщины за сорок, с морщинками у глаз, волосы, собранные в небрежный хвост, простую домашнюю одежду. Она сравнила его с ярким, отфотошопленным лицом с экрана. И поняла, что проиграла эту битву, даже не вступив в нее.

Но что-то упрямое, закаленное за двадцать лет борьбы за эту семью, шевельнулось на дне ее отчаяния. Сдаваться было нельзя. Слишком многое поставлено на карту.

Она достала телефон. Набрала номер мужа. Трубку взяли почти сразу, но в ответ на фоне послышался не его голос, а приглушенные звуки музыки, смеха, звон бокалов.

— Анна? — его голос прозвучал натянуто-бодро.

— Все в порядке?

— Да, — сказала она своим новым, ровным голосом.

— Просто хотела напомнить. Не забудь купить Маше свитшот. Тот, который она просила.

— Конечно, конечно, не забуду. Я ненадолго, скоро…

— Хорошо. Не торопись, — она сделала паузу, вкладывая в следующие слова весь лед, который скопился у нее в душе.

— Хорошо проведи время с клиентами.

Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Рука не дрогнула. Впервые за долгие годы она не сидела у телефона в ожидании его звонка, не мучилась картинами его измен, не рыдала в подушку. Она сделала свой первый шаг. Непонятный пока даже ей самой. Шаг в тишину. Шаг к своей войне.

Она не помнила, как оказалась в машине. Руки сами взяли ключи, ноги сами принесли ее к гаражу. Двигатель завелся с тихим урчанием, и этот привычный звук почему-то успокоил дрожь в коленях. Она не строила планов.

Ею двигала слепая, животная потребность — увидеть. Увидеть своими глазами ту самую «работу», то самое «совещание». Превратить абстрактную боль в конкретную, измеримую картинку.

Ехала на автопилоте, сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Она знала все его любимые места. Тот самый дорогой итальянский ресторан «Фиорентино», куда он водил важных клиентов и… ее, когда-то, на первые свидания.

Он любил там появляться. Любил, когда его узнают, почтительно кланяются, называют по имени-отчеству. Для него это был театр, где он играл роль успешного, влиятельного человека.

Машину она поставила в темном переулке напротив, в пятне между фонарями. Свое скромное хэтчбек здесь, среди сверкающих иномарок, никто не заметит. Она стала просто частью пейзажа, невидимым наблюдателем.

И тут же ее накрыла волна стыда. Что она здесь делает? Как запущенная жена, которая устраивает слежку? Унизительно. Жалко. Глупо.

Она схватилась за руль, собираясь завести машину и уехать. Уехать обратно в свою клетку, к разбитой чашке, к запаху чужих роз в мусорном ведре.

Но дверь ресторана открылась, и наружу вышла шумная компания. Сергей был в ее центре. Он что-то рассказывал, жестикулируя, и все вокруг смеялись. Он сиял. Он был в своей стихии. Анна замерла, вцепившись в руль.

Рядом с ним была Она. Ксения. Не с экрана компьютера, а живая. В элегантном платье, накинутом на плечи пальто, с той самой уверенной, немного насмешливой улыбкой.

Она слушала Сергея, чуть склонив голову набок, и в ее позе читалось не деловое участие, а легкий, заигрывающий интерес.

И тут Анна увидела то, что выжгло все остатки сомнений и стыда.

Они стояли не как коллеги. Геометрия их тел была иной. Он наклонился к ней, чтобы сказать что-то на ухо, и его рука легла ей на локоть.

Не на плечо, не на спину — на локоть. Жест, полный интимности и права собственности. Он так всегда делал с Анной в начале их отношений, когда вел ее через оживленную улицу. Защищал, вел, обозначал «моя».

Ксения не отстранилась. Наоборот, она чуть прикоснулась к его рукаву, что-то ответила, и они оба рассмеялись. Смеялись они не над шуткой, а над каким-то своим, общим секретом.

Анна перевела дух. Воздух в салоне стал густым, как сироп. Она наблюдала, как он помогает ей надеть пальто, как его пальцы на секунду задержались на ее плечах. Как он открыл перед ней дверь своей дорогой иномарки, куда она села, как хозяйка.

Они уехали. Красные огни задних фонарей растворились в потоке машин.

Анна сидела в полной темноте, и сквозь оглушительный гул в ушах до нее доносился собственный голос, который много лет твердил: «У них просто рабочие ужины.

Он ценит ее как профессионала. Он всегда возвращается домой. Это просто флирт, ничего серьезного».

Ложь. Вся ее жизнь, все ее двадцать лет оказались построены на лжи. И не на громкой, скандальной, а на тихой, бытовой, на той, в которую она сама так отчаянно хотела верить.

Она посмотрела на вход в ресторан. Туда, где он только что сиял и был счастлив. С той женщиной. И вдруг ее осенило.

Она заглушила двигатель, резко открыла дверь и направилась к «Фиорентино». Ее не остановила ни простая одежда, ни заплаканное лицо. Ею двигала теперь другая сила — холодная, безжалостная ярость.

Швейцар в ливрее с недоумением взглянул на нее.

— Я к столу господина Сергея Волкова, — сказала она трясущимся, но твердым голосом.

— Он что-то забыл.

Имя сработало как пароль. Швейцар почтительно распахнул дверь.

— Конечно, проходите. Его стол еще не убран.

Она прошла по мягким коврам мимо удивленных взглядов официантов. И вот он, столик у окна. На нем стояли две кофейные чашки, блюдце с чеком и… ваза с единственной, чуть увядшей алой розой.

Анна подошла и остановилась, вдыхая смешанный запах дорогого кофе, дорогих духов и их общего предательства. Она посмотрела на стулья. На тот, где сидел он, и на тот, где сидела Она.

Расстояние между ними было небольшим. Достаточным, чтобы их колени соприкасались под столом.

Она увидела на полу, под ее стулом, маленькую золотую сережку-гвоздик. Та самая, что была на фото Ксении в телеграме. Она не подняла ее. Пусть лежит.

Ее взгляд упал на блюдце с чеком. Он был аккуратно сложен пополам. Рука сама потянулась к нему. Она развернула длинный слип. Ужин на две персоны. Два дорогих стейка, бутылка итальянского красного, два десерта, два кофе. И внизу, в графе «чаевые», щедрая сумма, которую он оставлял, когда был особенно доволен собой.

И подпись. Его размашистый, уверенный росчерк. Рядом с ним — оставленные тем же пером цифры. Номер комнаты в отеле «Престиж», что был в пяти минутах езды. И время: 23:00.

Он не просто забыл чек. Он оставил его намеренно. Как оставлял раньше ей записки «куплю молоко». Это было сообщение для нее. Для Ксении. Приглашение. План на продолжение вечера.

Анна стояла, держа в руках эту бумажку, этот материальный круг их измены, и мир вокруг поплыл. Звуки ресторана превратились в глухой гул. Она ощущала каждый удар своего сердца, каждый предательский вздох.

Она не помнила, как вышла на улицу. Чек был зажат в ее потной ладони, сминаясь в комок. Она дошла до своей машины, села за руль и закрыла лицо руками. Рыдать не хотелось. Хотелось уничтожить. Стереть все в порошок.