На улице шел дождь. Тихий, осенний, такой же безвкусный и пресный, как и все сегодня. Он не вызывал ни тоски, ни умиления. Капли стекали по стеклу, рисуя дороги, которые никуда не ведут. Раньше бы я искала в них знаки, символы, послания. Теперь я просто вижу воду.

Я отступила от окна. Платье бесшумно скользнуло по ногам. Впереди был целый день. Мне нужно наполнить его действиями, ведь мне нужно идти дальше.

Первый шаг будет тихим.

Аромат свежесваренного турецкого кофе заполнил комнату. Я помешивала его крошечной ложечкой, разглядывая все так же капли на стекле. В духовке начинали подрумяниваться круассаны – их масляное дыхание медленно смешивалось с горьковатой пряностью кофе.

Белый порошок сахарной пудры, как пыль на мраморе после взрыва. Я насыпаю его горкой. Разбиваю два яйца – скорлупа хрустит. Желтки падают на сахар, два солнечных круга, слишком яркие для этого утра. Взбиваю, венчик стучит о стеклянные стенки миски, отбивая монотонный ритм.

Миндальная мука. Просеиваю ее через сито, и она опускается на желтки легким бархатистым облаком. Пахнет ореховой пылью и сухостью. Этот запах мне ничего не напоминает. Добавляю размягченное масло и тщательно перемешиваю.

Крем готов. Он идеален. Кладу его в кондитерский мешок. Сдвигаю круассаны на противне. Они золотятся, а я выдавливаю в каждый ровную аккуратную спираль крема.

Я делаю это в абсолютном эмоциональном спокойствии. Не испытывая ни любви, ни радости, ни вдохновения, без спешки, ровно и монотонно. Просто потому что это следующий шаг.

Отломила край от круассана, попробовала. Вкусно.

Дождь уже закончился, сложила все на одноразовую посуду. В центральной части города, где расположено много ресторанов, есть высокие парапеты. Люди усаживаются на них, когда не остается свободных мест в заведениях, ожидая свой ужин. Там я стала оставлять свои угощения. Нет, точнее будет сказать: там я оставляла часть своей тишины среди чужих голосов и смеха.

Затем я бродила по городу до тех пор, пока ноги не переставали идти. Надевала наушники, слушала музыку, разные лекции, книги. Я была там, где много людей, и никогда не заходила в тихие проулки, чтобы даже на долю секунды не остаться одной.

Да, в этой ходьбе не было цели, она лишь забирала часть моей энергии, а ее было много, но направить ее в какое-то нужное дело пока не удавалось.

Были планы улететь в Африку, но продать машину не получилось. Да и что-то подсказывало, что она еще пригодится.

Профессии у меня особой не было, а дорога в творчество для меня навсегда закрыта. Поэтому я не знала, как найти работу. Меня по-прежнему спасали 833 лиры.

Я пробовала бегать, но сустав в правом бедре вскоре дал о себе знать, и я отложила эту затею. Поэтому основную часть своего дня я просто бродила по улицам. Так проходил мой день.

Вечер. С ним было справиться сложнее всего. Потому что дома меня ждала та самая тишина, которую я раскидывала по городу. Она возвращалась, оседая на стенах, на потолке, на подоконнике. Она звенела в ушах.

Утром я любила эту тишину. Она пустая, но своя. Днем не замечала, но вечер… Казалось, сама физика мира менялась с закатом. Звуки за окном приглушались, краски блекли, и на первый план выходило внутреннее пространство – необъятное и эхом отзывающееся в пустоте комнаты.

Эта тишина была плотной, вещественной, наполненной, я чувствовала ее кожей. Это были призраки всех несделанных действий и невысказанных слов. И вот вечером они вдвоем – сама тишина и эти призраки – сидели напротив меня, безмолвные и укоризненные. Я оставалась с ними один на один. И тогда мне казалось, что это не я слушаю тишину, а она слушает меня.

Нет, мне больше было не больно.

Когда ты никто – тебе уже не больно.

Именно в этот момент в моих руках снова оказывался бокал вина и пачка сигарет. И я хочу сказать, что это было не мое желание, не решение моего разума. После заката солнца срабатывала биохимия моего тела. Это была настоящая физиологическая ностальгия – по яду, который когда-то стал частью метаболизма моей печали.

Да, и каждый вечер я повторяю себе, что это последний раз, что завтра будет иначе. Я сильнее, и рассвет обязательно развеет эту химическую тоску, но на следующий день срабатывает тот же механизм.

Зависимость – это добровольное самоуничтожение в настоящем.

И так шли мои дни. В полном принятии действительности без одной иллюзии и фантазии и хотя бы одного намека на планы и цели. Абсолютно ничего. Только я и моя тишина вперемешку с пустотой.

Настал тот день, когда я была готова сделать следующий шаг в своей новой реальности, в которую меня насильственно вытолкнули, сколько бы я ни сопротивлялась, но все же пришлось принять эту действительность.

Настал тот день, когда я почувствовала, что внутри достаточно сил, чтобы идти дальше. Напомню, что эту рекомендацию дал мне Аллах в той самой мечети. Была мысль вернуться туда еще один раз и спросить: «Куда именно идти?»

Но потом поняла, что никому и ни во что не верю, и любой знак ничего, кроме подозрения, у меня не вызывает. Я верю только себе, своему нюху, который обостряется во время действий. И только так я понимаю, что есть истина.

Я не стану отрицать, что в той мечети со мной действительно что-то произошло. Потому что с того дня все мои страдания закончились. Я благодарна тому месту, но разбираться, что именно там произошло, и тем более хоть как-то возвышать это событие, я не собираюсь. Никаких ликов святости.

Мы уже вошли в глубокую осень, скоро начнет холодать. Трабзон – изумительный город, расположившийся у подножия гор и кромки бесконечного свинцового моря. Здесь пахнет жареными каштанами, кофе и влажным камнем. По узким крутым улочкам несутся на своих стареньких машинах куда-то местные, и им нет дела до того, кто ты и откуда ты.

Я сижу на набережной и смотрю, как волны бьются о бетонные глыбы. Они не стихают ни на секунду. Монотонный вечный гул. Он мне нравится, это получше любого кино. В руках сжимаю скакалку. Да, да, такую вот простую, как из детства, с уроков физкультуры. Резиновая с обшарпанными деревянными ручками. Я нашла ее на ветвях дерева, когда пыталась скрыться от призраков своей утраченной любви.

Она помогает мне.

Да, это как ритуал экзорцизма. Когда из людей выселяют злых духов. Такой ритуал должен существовать и для пар, которые расстались.

Вы думаете, я одна сейчас сижу на этих камнях. Я сижу с его призраком. Боль утихла, все давно ушло, но его присутствие осталось. И когда оно становится слишком явным.

Я прыгаю на этой скакалке.

Когда мне хочется ему позвонить или написать.

Я прыгаю на этой скакалке.

Когда он пытается со мной заговорить.

Я прыгаю на этой скакалке.

Ведь я должна идти дальше.

Я повернула голову вправо. Вижу его до тончайших деталей со всеми изгибами и складками, морщинками и сединой. Он ни на секунду не перестал быть родным. Он только стал чужим. Больше не моим.

– Да, Аслан? – я впервые за долгое время смогла назвать его по имени. Сейчас я смотрю ему прямо в глаза. Дышала ли я в этот момент? Не знаю.

Взяла скакалку. Вышла на ровную дорогу. Сжала обшарпанные деревянные ручки, ощутив их шершавость, каждую занозу. Смотрю прямо перед собой. В такой момент мой взгляд мутнеет, все в округе расплывается.

– Эй, мир, я должна идти дальше.

Был только счет. Раз. Резиновый жгут рассекает сырой осенний воздух, хлопает о плитку, отбивая такт, четкий и безжалостный, как удар метронома. Два. Пятки отталкиваются от земли, посылая вверх все тело – легкое, внезапно невесомое.

Сердце не билось, оно барабанило. Сначала глухо и протестующе, ударяя в ребра, как птица в клетке. Потом ритм менялся, подстраиваясь под пляску скакалки. Удар-прыжок. Удар-прыжок. Сердце больше не стучало в панике, теперь оно работало, качало кровь по венам, гнало всех призраков из головы.

Дыхание становилось огнем. Вдох обжигал горло холодом и запахом моря, выдох вырывался густым облаком.