Пианино.
То самое глянцевое пианино с царапиной на крышке, едва заметной, но такой важной. Именно там, на этом месте, когда-то замер мой палец, прежде чем коснуться клавиш в первый раз.
– Вот оно, начало всех ошибок.
Музыка тогда казалась спасением. Каждая нота уносила куда-то далеко – в тот мир, где я чувствовала себя настоящей. Где пальцы сами знали, что играть, а душа трепетала, порхала. Не было сомнений, не было тревог, не было вопросов. Тогда внутри меня все расцветало.
Когда пальцы касались клавиш, внутри рождалась странная вибрация – будто невидимая струна натягивалась между сердцем и кончиками пальцев. В этот момент чувствовала соприкосновение с самой собой. Чистое и безошибочное.
Этот контакт – портал в другую реальность:
Подушечки пальцев – и холодная слоновая кость клавиш.
Спина – и жесткая табуретка подо мной.
Дыхание – и тишина перед первым аккордом.
Так бывает, когда идешь босиком по земле. Сначала осторожно, а вдруг острый камень. Потом доверие. Стопа чувствует каждую травинку, каждый комочек глины, каждый изгиб дороги. И ты больше не на земле – ты с ней. Стопа становится продолжением тропы.
Точно так же и с музыкой. Я не просто играла – я ощущала. Каждый звук был продолжением моей мысли, каждый пассаж вздохом. В эти минуты не было прошлого, будущего. Только сейчас. Только эта нота, этот миг, это странное слияние с совершенно другим миром.
Я бросила работу. Оставила мужа, друзей. Перестала спать, нормально есть, нормально жить. Только играла, играла, играла.
Это мой путь – казалось мне тогда. Это то, ради чего я родилась.
Но сейчас, глядя на пианино, я вижу правду.
Это не портал в другую реальность. Это ловушка.
Музыка не уносила меня в себя – она вырывала меня из себя. По кусочкам. По ноте. По надежде. И теперь, когда последний аккорд давно смолк, я понимаю, что не творец, а беглянка.
Я та, что убежала от жизни в мелодию, думая, что нашла себя, а вместо этого потеряла все.
И ведь тот же самый трепет души я чувствовала, когда встретила Его, того, кто разбил мое сердце. Как и в музыке, с ним у меня было полное растворение.
Погладила пианино, играть я перестала с тех пор, как Он ушел от меня, с криком, громко хлопнув дверью.
Я не плачу, не кричу, просто стою и глажу крышку пианино рукой, тихо постукивая пальчиками. Снова ухмылка с горькой складкой.
Я ничего не чувствую. Холод. Ровный. Бездонный, как стекло. Подхожу к ящику – старый, деревянный, с потертыми уголками. Тяну ручку. Скрип. Петли давно надо было смазать, но я всегда считала, что это мужская работа.
Молоток лежит там же, что и год назад. Тяжелый, с намертво прикипевшей к рукоятке пылью. Им когда-то забивала гвозди, тоже мужская работа, но мне так хотелось сделать эту квартиру уютной, что я сама вешала картины. Криво. Небрежно, с торчащими гвоздями.
Возвращаюсь к пианино. Ложу руку на холодный лак.
Первый удар не в ярости, не в отчаянии. Методично. Как забивала те гвозди для картин. Дерево трещит.
Второй удар. Клавиша «ля» первой октавы отлетает, падает, подпрыгивает.
Третий удар – уже не целюсь. Бью, пока пальцы не забудут Его прикосновения. Пока струны не перестанут вибрировать Его именем.
На полу осколки рояля. Осколки Нас.
Закуриваю, стряхиваю пепел на щепки. Смотрю, как серая пыль ложится на черный лак, на белые костяные клавиши.
Безразличие, но четкое понимание, что вместе с этим пианино я разнесла что-то очень важное и очень тяжелое.
Спокойствие. Не то чтобы радость. Не облегчение. Просто тишина, та, что наступает после долгого шума.
Снова ухмылка с этой грустной складкой. Делаю последнюю затяжку, тушу окурок о белую клавишу. Эффект завершенного действия, а вместе с ним приходит и наслаждение.
Поднимаюсь на ноги, потираю руки.
Вызываю клининговую компанию, оставляю для них ключ под ковриком.
Не успела открыть дверь подъезда, как сразу почувствовала этот воздух. Он был другим. Незнакомым. Я вдохнула полной грудью, пытаясь распознать его оттенки.
Не свобода. Не очищение. Не привычная пустота. Этот воздух дарит мне какое-то другое чувство, и у этого чувства нет названия, ровным счетом, как и у промежутка жизни, в котором я сейчас нахожусь.
Это чувство без названия повело меня вперед. Все вокруг теряет четкость. Пешеходы, машины, витрины – все расплывается в мутном потоке, изредка мелькают цветовые всплески: алый шарф, желтый рекламный щит, синяя куртка, но эти пятна тонут в общей серой массе.
Только фонари не поддаются. Они горят, мерцают, подмигивают.
– Ты видишь? Ты слышишь? – будто шепчут они.
– Бред какой-то. – я резко отворачиваюсь, сжимая кулаки. – Никто и ничего тебе не говорит. Никто не подает знаков. Ты совершенно одна!
Рядом нет никого, кто бы мог выполнить такую легкую функцию, как просто выслушать, а лучше молча быть рядом, помогая справиться с этими чувствами без названия.
Я впервые нашла в себе силы вынести себе приговор. Одиночество – оно проросло во мне так глубоко и бездонно. Раньше я никогда не замечала, насколько одинока. А ведь по существу я разговариваю с ветром, листьями, небом. Глупо. Но по факту жду поддержки от трещин в асфальте, понимания от потрескавшейся краски на заборе, заботы от пыли. И в моей жизни нет ни одного живого человека, а значит и нет ничего реального. Вымысел.
Я ухмыльнулась, снова в уголке рта эта горькая складка. Посмотрела на фонари. Больше не вижу знаков, но их свет кажется молчаливым приговором.
Этап 4. Торг. Сделка с болью.
Шел сильный дождь, я настежь открыла окно, наблюдая, как порывы ветра раздувают шторы. Пахло мокрым асфальтом и горьковатой полынью. Капли, тяжелые и мутные, с размаху бились о подоконник, разлетаясь на миллиарды брызг, и тут же новые порывы ветра сдували их, унося вглубь комнаты, на пол и мои босые ноги. Я не отшатнулась, наоборот подставила лицо холодной влаге, позволила каплям стекать по щекам.
На мне белая кружевная сорочка до самых щиколоток. Накручиваю на палец непослушный рыжий локон. Он упрямо распрямляется, едва отпускаю палец, и снова вьется кудряшкой у виска. Я повторяю движение медленно, почти ритуально, будто этот жест помогает создавать спасительный сценарий моей жизни.
На щеках проступил румянец, взгляд игривый, с нотками шалости, а внутри бурлит энергия, от которой я снова почувствовала себя живой. Ключевой момент таких пробуждений – всего лишь одна мысль: я представила, что Он снова стучится в мою дверь. Я снова Его обнимаю, я даже чувствую грубую ткань Его куртки под своими пальцами, она влажная от дождя. Тепло Его тела сквозь нее. И сердце – тук, тук, тук.
Мне снова захотелось жить. Внутри мелкими яркими вспышками проявляются: желание, радость, стремление, страсть. И вместе они разжигают огонь. Огонь внутри меня. Я снова чувствую себя живой. Каждая клеточка моего тела наполняется теплом этого огня, а его искры побуждают к действиям. Но как только я представляю, что навсегда потеряла свою любовь, этот огонь гаснет, а пепел покрывает все ранее родившиеся положительные чувства. Все становится серым, бездыханным, мертвым. Я ложусь на диван, сворачиваюсь калачиком, закрываю глаза. Сил больше нет. Холодная пустота. Умирает вся воля к движению.
И я совсем не выдумываю эти два состояния в своей голове. Одно – жизнь, другое – смерть. Два разных химических состава крови. Дихотомия плоти. И самое ужасное – это скорость, с которой одна реальность сменяет другую.
Я настолько проела себя изнутри своими душевными терзаниями, что сегодня хочу договориться с этой реальностью.
Из двух состояний я выбираю первое. Если вера в то, что мы можем восстановить наши с Ним отношения, поможет мне выйти из «периода жизни без названия», то я согласна.
Мысль о том, что Он снова постучит в мою дверь, дает мне импульс двигаться дальше. Тогда я могу взять свою боль, преобразовать ее в порох и выстрельнуть. Хочется стать лучше, краше чем была. Обновить гардероб, изменить прическу, снова накрасить губы красной помадой, творить, создавать. Своими действиями предложить ему снова в меня влюбиться. Снова добиться моего расположения, чтобы волна страсти снова захлестнула нас с головой. От этих мыслей голова кругом, возвращаются картинки нашего будущего. Спина выпрямляется, осанка становится изящной, подбородок уверенно приподнимается вверх, а глаза широко раскрываются от желания жить именно такой жизнью.
