Он говорил спокойно, устало. Всё, что он перечислял, было сделано по протоколу. Правильно. Безупречно — для обычного пациента.
Но не для этого случая.
При болезни Кастлмана чрезмерный иммунный ответ разрушает сосуды ещё сильнее. В такой ситуации требовалась агрессивная иммуносупрессия — высокие дозы стероидов, дополнительные иммуномодуляторы. Этот шаг был упущен.
Причина смерти стала очевидной.
— Вы не распознали болезнь Кастлмана, верно?
Врач кивнул, не поднимая глаз.
— Да. Мы не ожидали такого исхода…
И всё же обвинять медицинскую команду не поднималась рука. Болезнь была редкой, сложной, практически неизвестной в клинической практике. Мы понимали её только потому, что уже сталкивались с подобными пациентами. Видели это своими глазами.
Проще говоря, мы были единственными, кто действительно знал, как можно было спасти Мило. И именно в решающий момент все мы ушли.
А человек, предложивший всем покинуть больницу…
Это был я.
— Мне нехорошо… поеду в отель.
И ушёл почти бегом. Лифт, коридор, улица — всё слилось в серую, шумную полосу. В отеле попытался собраться с мыслями, но в голове билось одно слово.
Ошибка.
— Я неправильно истолковал показатель выживаемости…
Тогда, увидев цифру в уведомлении, расслабился. Но этот процент был не Мило.
Это был показатель выживаемости Барона — Сергея Платонова.
— Независимо от того, что случилось с Мило, число всё равно выросло.
Мы вели непрерывный мониторинг, фиксировали судороги, собирали массив данных — бесценный, уникальный. Эти данные станут основой для будущих методов лечения. Именно поэтому показатель вырос.
Но я ослеп от этой цифры. Принял рост за победу. И поспешно распорядился эвакуироваться. В итоге ребёнок стал источником данных — и остался один на последний бой.
— Если бы хотя бы один из нас остался…
Возможно, Мило был бы сейчас жив.
Эта мысль врезалась в голову тупым, тяжёлым ударом и уже не отпускала. Ошибка была совершена. Фатальная. Та, которую невозможно ни отменить, ни исправить, ни переписать задним числом.
И расплатился за неё не тот, кто её допустил. Расплатился трёхлетний мальчик.
— Ф-фух…
Из груди вырвался долгий, пустой выдох. Руки сами потянулись к мысли о спиртном.
Гостиная люкса встретила мягким светом, приглушённым запахом дорогого дерева и холодным блеском стеклянных бутылок, выстроенных в идеальный ряд. Пятизвёздочный отель, разумеется, был укомплектован по высшему разряду — коньяки, виски, ромы, всё на любой вкус.
После короткой паузы выбор пал на водку.
Любимым напитком она никогда не была. Но сейчас не хотелось ни вкуса, ни нюансов, ни удовольствия. Нужно было что-то прямое, грубое, жёсткое. Что-то, способное хотя бы попытаться смыть это липкое, тошнотворное ощущение внутри.
Прозрачная жидкость плеснулась в стакан. Холодное стекло обожгло ладонь. Глоток — и сразу всё, до дна.
Жгучая волна прокатилась по горлу, оставляя за собой огонь, будто внутренности обдали антисептиком. Казалось, что что-то внутри обеззараживают, выжигают.
Но легче не стало. Ни на йоту.
Постепенно взгляд зацепился за гостиничный блокнот, аккуратно лежащий на столике рядом с ручкой. Белые страницы выглядели вызывающе чистыми.
— Может, стоит сделать хоть что-то полезное.
Рука потянулась к блокноту почти автоматически. Лист за листом начал заполняться резкими, нервными строчками. Записывалось всё, что всплывало в памяти. Каждый сигнал. Каждый тревожный всплеск. Все признаки надвигающейся бури.
Те бешеные ветра, что рвали организм Мило изнутри.
IL-1B. CXCL9. MCP-1. IL-8.
Строки ложились неровно, с нажимом, будто ручка пыталась продавить бумагу насквозь.
— Если…
Если именно такие ветра стабильно появляются у пациентов, которым необходим третий вариант лечения…
Если именно так выглядит их паттерн…
Тогда данные, добытые этой ценой, были поистине бесценными.
Они могли стать эталоном. Чётким маркером, позволяющим заранее определить тех, кому действительно нужна эта русская рулетка терапии. Сейчас пациенты доходили до неё только после того, как почти погибали, пройдя через Первый и Второй варианты лечения.
Но если этот шаблон удастся закрепить?
Можно будет нажимать на спусковой крючок, не заставляя людей проходить через смертельные испытания.
— Вот почему показатель выживаемости вырос.
Информация была чудовищно ценной. Слишком ценной, чтобы не понимать, какой ценой она досталась.
Мысль о том, что платой за это стала жизнь ребёнка, царапала изнутри, как ржавый гвоздь.
— И всё же… нельзя ведь просто выбросить данные, добытые такой ценой, верно?
Кто-то должен выжить. И в конечном итоге этот показатель спасёт куда больше жизней.
Даже пытаясь убедить себя в этом, ощущение тяжёлой мутной жижи в груди никуда не уходило. Она будто оседала на дне, густая, липкая, не давая вдохнуть полной грудью.
Ещё один глоток водки. Потом ещё. Алкоголь обжигал, но не очищал.
И когда в бутылке осталось примерно половина, тишину внезапно разорвал резкий звук дверного звонка. Короткий. Настойчивый.
— Кто это, чёрт возьми, в такое время…
Вариантов было всего два. Дэвид или Рейчел.
Но реальность оказалась другой.
На пороге стояли все трое. Дэвид. Рейчел. И Джесси.
— Рейчел переживала, что ты останешься один, Шон…
— Мы можем войти?
Честно говоря… Радости это не вызвало. Но и приличного повода отказать не нашлось.
— Заходите.
Отступая в сторону, чтобы впустить их, добавилось почти машинально:
— Только, пожалуйста, разуйтесь.
Спустя час стало ясно — это было ошибкой.
— Вау! Пентхаус — это, оказывается, вообще другой мир!
Квартира наполнилась голосами, движением, звуками шагов, смехом и хаотичной энергией. Намного более шумной и беспорядочной, чем ожидалось.
Тишина исчезла. А вместе с ней — иллюзия, что можно побыть наедине со своей виной.
Особенно Джесси.
До этого момента между ней и Шоном существовала странная, негласная дистанция — тонкая, почти осязаемая. Они сходились только тогда, когда запускали свою опасную карусель под названием «Русская рулетка». Во всём остальном предпочитали держаться по разные стороны коридора, словно оба инстинктивно понимали: совместимость у них сомнительная.
Джесси плохо чувствовала чужие границы.
И сейчас это проявилось во всей красе.
Окрылённая масштабами пентхауса, она бродила по комнатам, трогала всё подряд, заглядывала в углы, будто оказалась в музее, открытом специально для неё. Воздух наполнился её быстрыми шагами и возбуждёнными возгласами.
— А это можно посмотреть?
Вопрос прозвучал уже тогда, когда было поздно. Тонкие пальцы ухватили блокнот.
Тот самый.
На страницах ещё оставались свежие следы мыслей — сухие схемы, обрывки формул, стрелки, подчёркивания. Размышления о том, как использовать смерть Мило. Какие закономерности удалось вытащить из хаоса. Как превратить трагедию в инструмент.
Раздражение поднялось где-то в горле, вязкое и горячее, как желчь.
Но если сейчас рвануть блокнот обратно, вспылить, показать нервозность — всё станет только хуже. Подозрения, взгляды, ненужные вопросы.
Шон опустился на край дивана, заставляя лицо застыть в нейтральной маске, и лихорадочно прикидывал, как выбраться из этой неловкой ловушки.
— Если они решат, что перед ними социопат… это будет проблемой.
Подсчёты и аналитика ещё до похорон ребёнка — со стороны выглядело именно так. Если не суметь объяснить происходящее, отношение к нему изменится мгновенно. А за этим потянутся осложнения — ненужные, тяжёлые, мешающие работе.
Но вместо ожидаемого напряжения раздался спокойный голос.
— Это впечатляет. Ты всё это запомнил, Шон.
Он поднял взгляд.
Дэвид.
— Я тоже пытался прокрутить всё в голове, но, честно говоря, почти ничего не смог восстановить… А если мы действительно найдём этот паттерн, разве мы не сможем заранее определять пациентов для Русской рулетки?
