Он замолчал. Потом — вспомнил.

— Он ещё спросил… — прошептал он. — «Вы слышали о кампании „Сбор золота“ в Южной Корее?»

Тишина. Дождь. И где-то вдалеке — первый луч света, пробившийся сквозь тучи.

Как надежда. Как начало. Как сигнал — что война не кончилась.

А только что началась.

По всем просторам Китая прокатилась волна «патриотической инвестиционной лихорадки». Сам воздух, казалось, гудел от этого всепоглощающего порыва. В новостных лентах, на улицах, в переполненных вагонах метро — везде звучали одни и те же слова: национальное возрождение, защита юаня, общее дело.

Увидев заголовок о том, что в «Фонд национального возрождения» и «Фонд защиты народной валюты» влилось уже двадцать миллиардов долларов, я не смог сдержать тихой, удовлетворённой улыбки. В уголках губ чувствовался знакомый привкус сладостного предвкушения.

«Идеально. Всё идёт строго по плану».

Этот всеобщий энтузиазм, этот огонь в глазах — всё это было частью решения, рождённого в моей голове. Силу патриотизма никогда нельзя недооценивать. Я знал это по недавней истории всё той же Республики Корея. Память тут же услужливо подсунула картинку из прошлого: золотосбор там во время того кризиса. Помню, как люди, даже никогда не вывешивавшие национальный флаг в праздники, с твёрдым, почти суровым лицом отдавали золотую цепочку своей матери — «ради страны». Вот она, суть этого чувства. Оно дремлет в будничной суете, но стоит появиться образу «внешнего врага», как оно вспыхивает яростным, ослепляющим пламенем, способным затмить холодный расчёт и заставить людей добровольно расстаться с самым дорогим.

«Если в Корее это было так мощно, то каким же шквалом оно обрушится на Китай?» — подумал прикидывая сценарии развития событий. Страна, вознесшая себя на пьедестал экономического могущества, только что получила болезненную оплеуху в финансовой войне. От этого удара зазвенело в ушах, а в груди закипела обида и жгучее чувство уязвлённой гордости. Именно этот сорвавшийся с цепи патриотизм и полыхал теперь повсюду, раздуваемый государственными медиа. В эфире то и дело звучали отсылки к грабительскому давлению Запада, к тому самому корейскому сбору золота. Лейтмотив был прост и гениален: «Настал и наш черёд проявить ответственность!». И народ откликался.

Так на свет появился «Патриотический фонд». Почему не сбор золота? Потому что Китай 1997-го — это не Корея тех лет. «У них до сих пор полные закрома долларов», — прошептал, усмехнувшись про себя, мысленно перебирая стопки хрустящих банкнот. Тогда у Кореи иссякли резервы, а здесь — два триллиона в загашнике. Проблема была в ином: капитал, как испуганная мышь, бежал из страны. После недавних потрясений иностранцы распродавали активы в юанях, а свои, местные толстосумы, уже навострили лыжи, переводя деньги за рубеж. Нужно было не собирать валюту, а наглухо запереть капитал внутри. «Патриотический фонд» и стал таким замком.

По сути, он работал так: «Фонд возрождения Китая» — «Сильный Китай построим своими руками!» — вкладывай в гособлигации и стратегические проекты на десять лет. «Фонд защиты народной валюты» — «Мы отстоим ценность юаня!» — вкладывай в юаневые облигации, золото и активы, привязанные к валютным резервам, на пять лет. Досрочный выход? Забудьте. Разве что с огромными, разорительными штрафами…

И что же? Он продавался с дикой скоростью. «Патриотические инвестиции бьют рекорды: Фонд защиты юаня достиг цели в 50 миллиардов досрочно!» — кричали заголовки. «Десять миллионов подписчиков присоединились к Фонду обороны экономики!» — вторили им. Соцсети гудели, как растревоженный улей, заполняясь скриншотами квитанций. «Только вложил 10% зарплаты в Фонд возрождения. Вместе мы непобедимы!» — и пиксельное изображение перевода. «Пока другие покупают сумки из последней коллекции, я инвестирую в будущее своей страны». «Отправил в Фонд защиты половину денег на учёбу детей. Истинное будущее для них — только в сильной державе!». Выкладывать селфи на фоне банковского терминала с подтверждением инвестиции стало модным трендом, жестом доблести.

«Неплохая мощь», — оценил улыбаясь и слыша в воображении звон монет и шелест купюр. Конечно, это не совсем то же, что сдавать семейное золото… Но суть продукта — не главное. Важно лишь одно: создание той самой непередаваемой атмосферы всеобщего порыва, того густого, как смог, настроения, когда отказываться от участия — просто неприлично, когда фраза «каждый должен встать на защиту страны» витает в самом воздухе, смешиваясь с запахом уличной еды и гарью мегаполиса.

Разумеется, одних вложений рядовых граждан, этих сбережений, пахнущих потом и надеждой, недостаточно, чтобы остановить бегство капитала.

Конечно, главные виновники крупных переводов — не простые люди, щёлкающие кошельками на рынках, а корпорации и толстосумы, чьи капиталы тихо уплывают за рубеж, будто по накатанной, маслянистой трубе. Их деньги не пахнут потом и надеждой — они отдают холодом стали и безликой электроникой банковских систем.

Но и этот социальный порыв, этот всеобщий трепет, оказался бесценным инструментом. Он создал ту самую плотную, почти осязаемую атмосферу, в которой можно было развернуть что угодно. Например — запустить «корпоративные патриотические фонды» как логичное продолжение. Или позволить государственным СМИ с торжественной важностью обнародовать списки компаний, примкнувших к общему делу. Заголовки гремели, как литавры: «Huaai Group вкладывает 22 миллиарда юаней в „Фонд стабильности юаня“… „Поддержка китайской экономики!“„, "Saw Electronics направляет 510 миллионов в "Фонд защиты промышленности Китая“… „Сохраним производственные цепочки!“». Каждый взнос, даже самый скромный, освещался с придыханием.

И тогда на компании, всё ещё остававшиеся в стороне, стала опускаться тень. В соцсетях, там, где ещё вчера обсуждали рецепты и мемы, поползли ядовитые строки: «Разочарование дня: Changdong… Почему компания с триллионными оборотами игнорирует патриотический фонд?», "Внимание! Эти фирмы до сих пор не подтвердили участие. Дважды подумайте, прежде чем покупать их товары.

«СРОЧНО! У этих компаний высокий процент иностранных акционеров, и они НЕ инвестировали в фонд! Список прилагается».

Когда простой уличный торговец, пахнущий луком и чесноком, отрывает от сердца пятьсот юаней, как могут молчать гиганты с их несметными сокровищами? Их, конечно, начали сторониться. Зашептались, стали обходить стороной их продукцию на полках, а где-то уже заполыхали первые, робкие призывы к бойкоту.

Под этим шквалом, под этим всевидящим, осуждающим оком общества, компании бросились записываться в ряды патриотов, словно спасаясь в последнее убежище. Это позволило нам надёжно привязать изрядную долю их капиталов внутри страны. Но и это было ещё не всё. Волна «патриотических инвестиций» стала той самой плодородной почвой, на которой новые жёсткие регуляции всходили мгновенно, будто ядовитые, но нужные грибы после дождя.

«Правительство вновь снижает лимиты на вывоз валюты… „Экономическая стабильность — главный приоритет“»

«Рассматривается запрет на крупные инвестиции в зарубежную недвижимость… Полный блок, кроме самых необходимых сделок».

Кто посмел бы возмутиться теперь? Возражать — значило пойти против воли самого народа, против того священного трепета, что витал в воздухе. В результате отток капитала удавалось сдерживать вполне стабильно.

«Всего за полмиллиарда долларов… Это окупилось с лихвой», — подумал довольно, слыша мысленно лёгкий шелест пачек банкнот. Уложить в эту сумму и стратегию контроля за капиталом, и лечение… Услуги института «Дельфи» принесли Китаю поистине колоссальную ценность.

В эту самую секунду дверь в гримёрную с лёгким скрипотцей приоткрылась, и в проёме показалось лицо ассистентки.

— Шон! Площадка готова.

Я находился в самой гуще съёмки для обложки «Time». Одна концепция уже осталась позади, вспышки камер ещё стояли в глазах, но раз уж здесь, то решено было сделать ещё один сет в иной стилистике. Пока пробирался к новой площадке, мимо ярких ламп и чёрных кабелей, ко мне подошёл главный редактор, лично присутствовавший на съёмках. От него пахло дорогим парфюмом и старой кожей портфеля.