Объяснение было теоретически безупречным.

— Статистически, вероятность того, что ИЛ-6 является ключевым для болезни Каслмана, превышает тридцать процентов. В то время как рапамицин даже не является устоявшимся методом лечения. Если у нас есть только одна попытка, ингибитор ИЛ-6 — более безопасный и рациональный выбор.

Лечащий врач был не неправ. И всё же причина, по которой Дэвид продолжал упорствовать, была в другом. «Это не чисто медицинское решение». Весь этот процесс казался до боли знакомым. Инерция, катящаяся вперёд, подобно силе тяготения. Лечение, определённое этой инерцией. «Тогда было точно так же…» — пронеслось в голове Дэвида. Он сам прошёл через лечение ИЛ-6 целых три раза. Оно не сработало совершенно. Но врачи верили, что это — единственно верный путь.

Видя выражение лица Дэвида, будто он мог угадать его мысли, лечащий врач заговорил твёрдо, положив руки на стол.

— Это не тот же случай, что ваш. Этот пациент ещё даже не получал адекватной дозировки.

Затем врач смягчил тон, добавив с лёгкой, почти снисходительной улыбкой:

— Я понимаю, почему вы так активно выступаете за рапамицин. Вы лично выздоровели с его помощью, и это должно внушать вам глубокое доверие.

Иными словами, Дэвид потерял объективность, слишком увлёкшись личным опытом.

Дэвид не мог прямо это отрицать. «Возможно… возможно, это правда». Может, Дэвид проецировал свой опыт на Майло. Хотя ситуация Майло была совершенно иной. В таких случаях следование стандартному протоколу — правильный путь. И всё же…

Внутреннее чутьё Дэвида отчаянно сопротивлялось. Оно настойчиво твердило, что это решение нужно пересмотреть. «Но… а если нет, то что?» — пронеслось в его голове. Отвергнуть устоявшийся протокол лишь из-за предчувствия? Это было невозможно. «Медицинский консенсус… это непреодолимая стена».

И в тот самый момент, когда знакомое, давящее чувство беспомощности начало заползать в грудь, словно холодный туман, — рядом с ним прозвучал чёткий, твёрдый голос.

— Я тоже считаю, что рапамицин был бы лучшим вариантом.

Мгновенно все взгляды, острые и тяжёлые, как скальпели, устремились к говорившему. Это был Сергей Платонов.

— Если, конечно, вы примете во внимание моё мнение, — добавил он, и его слова повисли в внезапно наступившей гробовой тишине.

Лица профессоров застыли, словно высеченные из камня. Та лёгкая, снисходительная уверенность, с которой они общались с Дэвидом, испарилась без следа, уступив место напряжённости, от которой воздух в зале стал густым и тяжёлым, будто перед грозой.

Обычно право убеждать врачей здесь проистекало исключительно из «медицинских знаний» говорящего. Но что, если говорящий — Сергей Платонов?

Он был известен и раньше… Но в последнее время аура вокруг Платонова достигла совершенно иного уровня. Человек, который вступил в валютную войну с Китаем и победил. Благодаря этому Платонов перестал быть просто «компетентным» — он превратился в того, с кем лучше не связываться.

Платонов спокойно переплел пальцы, и этот неспешный, осознанный жест приковал к себе всё внимание.

— В любом случае, поскольку мы также несём весьма значительные расходы в этом деле, полагаю, что имею право высказать своё мнение.

Разумеется, Платонов оплачивал лечение Майло. Но то, о чём в первую очередь подумало большинство присутствующих при слове «расходы», было вовсе не стоимостью терапии. Это было огромное пожертвование, которое Платонов пообещал выделить на строительство нового больничного корпуса.

«Неужели он намекает, что отзовёт пожертвование, если его не послушают?» — эта мысль, тяжёлая и неудобная, уже закрадывалась в умы всех присутствующих, хотя Сергей Платонов никогда не говорил ничего подобного напрямую.

— Но лечебный протокол… — попытался возразить лечащий врач, и его голос прозвучал немного слабее, чем прежде.

— Все процедуры допускают интерпретацию, — отрезал Платонов, не дав ему договорить.

Его слова были короткими и острыми, как удар хлыста.

— Если нет реакции даже после введения семидесяти процентов от рекомендованной дозы, разве это не основание считать лечение неудачным? Если бы было тридцать или сорок — ещё куда ни шло, но речь о семидесяти процентах.

В его тоне чувствовалось неоспоримое давление. Тяжёлое, гнетущее молчание повисло в зале, давя на барабанные перепонки. «Правильно ли это?» — пронеслось у кого-то в голове.

По правде говоря, Платонов не выдвигал необоснованных требований. Минимальное оправдание существовало — Майло не ответил на первое лечение. Однако одного этого было недостаточно, чтобы перечеркнуть протокол, и поэтому Платонов пытался склонить чашу весов, используя вес своего «щедрого пожертвования».

Дэвид не был шокирован таким подходом Платонова. Тот заявил об этом ещё на их первой встрече:

— «Я хочу решить это с помощью денег».

И действительно, «деньги» обрели колоссальную силу. Если задуматься, единственная причина, по которой Дэвид и Платонов, оба посторонние, вообще были допущены на это мультидисциплинарное совещание, заключалась в финансовом влиянии Платонова.

И всё же… «Неважно, насколько это необходимо… Разве правильно, чтобы такое важное решение зависело от денег?» — в голове Дэвида боролись противоречивые мысли.

Пока Дэвид размышлял об этом, на лицах врачей тоже читалась явная внутренняя борьба. Они не могли игнорировать процедуру или легко отказаться от своих убеждений. Однако они также не могли просто отмахнуться от мнения благотворителя, предлагающего построить новый больничный корпус.

— В подобных ситуациях окончательное решение остаётся не за нами, — в конце концов один из профессоров вытащил мощный защитный аргумент.

Его голос прозвучал сухо и официально.

— Это должны решить родственники пациента.

Щелчок. Люк захлопнулся. Ответственность была торжественно, с каменными лицами, переложена.

В маленькой комнате для родственников пахло дешёвым кофе из автомата и слезами. Женщина, мать Майло, сжала в белых, исхудавших пальцах бумажную чашку так, что она смялась. Её муж стоял у окна, спиной к комнате, глядя в чёрную квадратную тьму ночного неба. Им зачитали оба варианта. Слова «статистика», «ИЛ-6», «рапамицин» повисли в воздухе непонятным, пугающим туманом.

— Мы… мы выбираем то первое. Ингибитор, — выдохнула она наконец, голос — тоненькая, надтреснутая ниточка. В её глазах читался не выбор, а капитуляция перед самым громким, самым авторитетным, самым часто повторяемым словом. Словом, которое твердили все эти серьёзные люди в белых халатах. Безопасное слово. Протокольное слово.

Узнав об этом, откинулся на спинку кресла в пустом коридоре. Глухой, свинцовый звук вырвался у меня из груди — не вздох, а беззвучное, яростное цоканье языком о нёбо. Предчувствие, холодное и отчётливое, как лезвие, коснулось шеи. Статистика только что победила интуицию. Игра началась не с той фигуры.

Невероятно.

Это слово прозвучало внутри глухо, будто крышка гроба легла на место с коротким деревянным стуком. Цифры в уведомлении о смерти изменились — и вместе с ними словно просел пол под ногами. Шанс выжить уменьшился. Не резко, не драматично, но достаточно, чтобы стало трудно дышать.

Иначе говоря…

Лечение Мило ингибитором IL-6 напрямую влияло на вероятность выживания.

Если бы первый курс сработал как надо, Мило продолжили бы лечить тем же препаратом, и тогда наши судьбы больше никогда бы не пересеклись. Никакой связи. Никакого влияния. Цифры застыли бы на месте.

Но они изменились.

А значит, Мило всё-таки задел эту тонкую, почти невидимую нить. Это означало только одно — он мог быть пациентом «русской рулетки». Тем самым редким случаем, когда стандартные схемы лечения не просто бесполезны, а опасны своей предсказуемостью.

Сколько попыток выдержит его организм? Сколько раз можно ошибиться, когда перед тобой трёхлетний ребёнок?