Семь. Это звучало так, будто он предложил провернуть землетрясение вручную. Такой удар по мировой финансовой системе мог заставить посыпаться биржевые своды.

И это было не всё.

— Внутри страны вы сможете делать всё, что необходимо, — без оглядки на то, кто что подумает.

А внутри страны… царила разруха.

Перегретый рынок недвижимости лопнул, и его осколки летели до сих пор. Чтобы залатать дыры, они пустили в рост теневой банкинг, который разросся, как плесень под ковром. Потом, чтобы отвлечь граждан, их подтолкнули на фондовый рынок — и тот обвалился, оставляя за собой запах горелой резины и горечь разорённых семей.

Нужны были решительные меры, жёсткие, почти хирургические.

Но действовать открыто нельзя. Если начать чинить трещины в стенах слишком рьяно, все сразу поймут, что дом держится на честном слове.

Поэтому они и тормозили. Не решались на глубокую девальвацию.

Но теперь…

Он сжал подлокотник кресла, чувствуя под пальцами шершавый пластик.

Теперь этот запрет казался ему чем-то вроде старой ржавой цепи, которую можно и нужно разорвать.

Он сидел, упершись ладонями в виски, будто пытаясь удержать мысли, рассыпающиеся в темноте, где пахло перегретой проводкой и выдохшимся кондиционером. Слова Сергея Платонова, мягкие, почти ленивые, но при этом пронзающие, как холодный игольчатый ветер, вновь всплывали перед ним. Если его метод действительно сработает…

Этот «если» звенел, как капля, падающая в глубокий колодец.

И в какой–то момент замминистра понял: самому это не решить.

Вернувшись в Пекин, он даже пальто не снял — сразу направился к связи, чтобы доложить наверх. Уже через несколько часов коридоры власти гудели, словно огромный улей. Назначили экстренное совещание: представители Центральной комиссии по финансовым и экономическим делам, Нацкомитета по развитию и реформам, Минфина, Народного банка, торговых ведомств — все, кого обычно собирают только в дни, когда земля под ногами начинает скрипеть.

В просторной зале, где воздух пах свежей бумагой и горячим чаем, раздавали распечатанные материалы Платонова. Шуршание листов разом захлестнуло пространство.

Первые реакции были, как взрыв.

— Это безумие?

— Мы что, должны сами бросить щит в валютной войне?

— А национальная честь? Вы о ней хоть помните?

Но замминистра, стоявший у стола, был спокоен как камень, обточенный десятью тысячами волн.

— Не торопитесь. Прочитайте всё. До конца.

И снова наступила тишина — только страницы шелестели, словно сухая трава под ветром.

Сначала все бегло пролистали, потом вернулись к началу, и уже тогда в воздухе появились приглушённые выдохи, сдавленные смешки, фразы, произнесённые сквозь зубы:

— Чёрт…

— Это же… сумасшествие…

Когда каждый раздел прошёл через их руки раза три, разговор возобновился.

— Ну? Какие мысли?

Ответов не было. Многие уже кивали — тихо, почти незаметно, — но никто не хотел быть первым, кто скажет вслух то, что уже созрело в голове.

— Министр финансов? — обратился замминистра.

Тот вздрогнул, поднял голову, медленно сдвинул очки и наконец заговорил:

— План дерзкий, слишком дерзкий… но вариант неплохой. Если следовать этим шагам, «фактор риска Китая» в глазах мира уменьшится — отток капитала тоже снизится.

Министерство иностранных дел поддержало:

— Шум будет, дипломатический, громкий. Но зато появится пространство для манёвра.

Министерство коммерции подчёркнуто кивнуло:

— Если не решить это сейчас, через десять лет эти же проблемы будут гнить ещё глубже.

Однако наиболее довольны были люди из Центрального пропагандистского управления.

— Когда есть внешний враг, — сказали они, и в голосе зазвенела уверенность, — внутренняя сплочённость крепнет. Для общественного мнения это почти выигрышная конструкция.

Стены тихо дышали согласием.

И всё же один вопрос висел в воздухе, как пыль в солнечном луче:

— А возможно ли это вообще?

Этот же вопрос грыз замминистра. Весь план выглядел фантастическим, почти нелепым — как прыжок с крыши в надежде, что на лету вырастут крылья.

Но он глубоко вдохнул и произнёс то, что все знали, но боялись напомнить:

— Конечно, шанс очень мал… Но человек, который это предложил, — Сергей Платонов.

Комната изменилась. Настолько ощутимо, будто температуру воздуха подняли.

У всех перед глазами пробежало: Как он, зелёный новичок, кромсал слова гигантов с Уолл–стрит в прямом эфире. Как поднял на ноги умирающую пищевую компанию и превратил её в символ гордости для чёрного сообщества. Как вывел на чистую воду гигантскую аферу Theranos. Как сумел поднять армию розничных инвесторов и ударить по Акману, сминая его позиции. Как бросил вызов целой державе.

И как теперь принёс «лекарство» — после того, как дал «яд».

Кто-то в углу тихо проворчал:

— Иногда даже бешеная собака бывает полезным союзником… если она кусает на твоей стороне.

Лёгкий смешок прокатился по залу — не весёлый, а нервный, но полный признания.

В итоге проект прошёл на ура — без сопротивления. Даже Постоянный комитет Политбюро его одобрил.

Страна приняла решение. Они выбрали путь.

Теперь оставалось только ждать сигнал от человека, который умел превращать невозможное в реальность.

Мир еще не успел перевести дыхание, когда по лентам новостей прокатилось глухое, вибрирующее эхо: будто кто-то сбросил с небес огромный камень, и земля под ногами дрогнула. Все издания, от самых солидных до желтолицых таблоидов, наперебой кричали одно и то же:

«Pareto Innovation настаивает на семипроцентном падении юаня».

Словно горячий ветер из раскалённой кузни, эта новость ворвалась в информационное пространство, прожигая каждую щель. Казалось, воздух пропитался металлическим запахом напряжения — таким же, каким пахнет воздух перед грозой, когда небо тяжелеет и давит на плечи.

Имя Сергея Платонова — того самого, кто уже превратился для толп в полубога, для аналитиков в головную боль, а для финансистов в ночной кошмар — снова оказалось на первом плане. Его «белая книга», тонкая на вид, но тяжёлая, как свинец, разошлась быстрее дыма после взрыва. В ней Платонов без колебаний говорил о необходимости семипроцентного ослабления юаня, и говорил так уверенно, будто видел будущее собственными глазами.

То, что раньше обсуждали полушепотом в кабинетах с плотными коврами и тяжёлым дубовым запахом старой мебели, теперь вынесли на свет прожекторов. Он не намекал, не оставлял двусмысленных формулировок — он вбил цифру в головы людей, как гвоздь в стол. Это было дерзко, почти вызывающе. И слишком конкретно, чтобы мир мог отмахнуться.

Аудитории ревели по-разному. Уолл-стрит пожимала плечами и фыркала, как над дерзким подростком. Старые фонды бормотали, что такая девальвация слишком радикальна, слишком политически токсична, слишком… невозможна. В их голосах слышался скепсис, но под ним пряталась тревога: та, что пахнет холодным потом под костюмом и слегка дрожащими пальцами, играющими с ручкой.

Даже те, кто стоял на стороне Платонова в войне против Китая, осторожно отодвинулись:

— Мы согласны с анализом, но эта цифра… слишком большая.

И только один лагерь встретил слова Платонова с тем восторгом, с каким толпа приветствует своего пророка. Американские розничные инвесторы — эта разношёрстная армия в толстовках, с пивом на столе и мечтой о лёгких миллионах, — загудела так, что загудел и интернет. Комментарии сыпались, как искры из костра:

— Если Шон сказал 7% — значит так и будет!

— Физика — от людей. Экономика — от людей. А пророчества Delphi — от вселенной!

— Хотел вступить в группу «Те, кто не слушает Сергея Платонова», но она пуста. Все вышли — разорились!

Да, их вера была почти религиозной. Но у веры, как у огня, есть проблема — ей нужно топливо.