Мы наблюдали. Секунда за секундой. Экран мерцал мягким холодным светом, аппараты негромко гудели, в палате пахло антисептиком, пластиком и нагретой электроникой. Сначала это напоминало просто усиление ветра — тревожное, но ещё терпимое.

— TNF-α растёт быстрее расчётного. IL-1B удвоился. IFN-γ резко пошёл вверх… MCP-1 увеличился втрое.

— Рост MCP-1 означает приток моноцитов. Пока это не критично.

— CXCL9 растёт слишком быстро. И IL-4 тоже.

— Скорость активации B-клеток аномально высокая.

Пока ещё не предел. Максимум — сильный порыв. Но внутри всё сжималось. Это было не похоже на наблюдение за лёгким бризом над спокойным полем. Скорее, напоминало попытку выбрать одно-единственное опасное течение среди десятков хаотичных, сталкивающихся воздушных потоков.

И вдруг…

— D-dimer и ферритин тоже резко растут.

Маркер свёртывания крови и показатель воспаления взлетели одновременно. Это был тревожный знак. Шторм был уже близко. Он собирался, закручивался, поднимал давление изнутри.

— Я думаю, нам стоит остановиться… — осторожно прозвучало предложение.

Медицинская команда переглянулась. На лицах — сомнение, напряжение, усталость.

— Чтобы объективно оценить эффективность ингибитора IL-6, требуется минимум 48 часов введения. Такая нестабильность ожидалась. Главное — сформируется ли после хаоса новая, рабочая иммунная конфигурация.

Если остановиться сейчас, всё придётся начинать заново. Значит, выбора не было. Мы не могли предотвратить шторм. Мы могли лишь позволить ему начаться — и вмешаться в ту самую секунду, когда он ударит.

Где вспыхнет сигнал тревоги?

Пока следил за экраном, тело Мило стало горячим на ощупь, дыхание участилось и стало поверхностным. Показатели колебались, дразня границу допустимого, но ни один ещё не пересёк критическую черту. А потом — словно кто-то щёлкнул рубильником.

— IL-1B и TNF-α резко вверх!

Цифры рванули, линии графиков полезли вверх, теряя форму. IFN-γ, CXCL9, MCP-1, CCL5, IL-8 — весь воспалительный каскад взлетел одновременно.

Иммунная система сорвалась в неконтролируемую гиперреакцию.

Шторм пришёл.

— Остановить ингибитор IL-6! Анакинра — 2 мг на килограмм внутривенно, болюс, немедленно!

Сейчас самым опасным фактором был IL-1B. Его нужно было задавить, иначе вихрь разорвал бы всё.

Но ситуация продолжала ухудшаться.

— VEGF и D-dimer продолжают расти!

— Температура — 38,9! Давление 70 на 40!

— Устанавливаем центральный венозный катетер!

Палату заполнили резкие сигналы аппаратуры. Писк, тревожный и непрерывный, резал слух. Медицинская команда ворвалась внутрь, а мы с исследователями отступили к стене, чувствуя себя лишними и беспомощными.

— Центральное венозное давление — 2 мм рт. ст.! Синдром капиллярной утечки прогрессирует!

Это было опасно. Крайне опасно. Воспаление разрушало эндотелий, жидкость уходила из сосудов. Это уже был не просто вопрос иммунного ответа.

— Быстрое болюсное введение физраствора!

Несмотря на скорость инфузии, давление не поднималось.

— SpO2 — 89%! Входим в гипоксическую зону!

— Фиксируем артериальную линию! Газовый состав крови — срочно!

— Есть результаты! pH 7,25, лактат 5,8, PaO2 — 58! Метаболический ацидоз с гипоксией!

Гипоксия. Кислорода не хватало тканям.

— Норэпинефрин 0,1 мкг на килограмм в минуту! Контроль давления!

— Периферическое охлаждение усиливается, пульс 140, на ЭКГ — синусовая тахикардия!

— Он входит в шок!

— Повышение мышечного тонуса, клонические судороги!

Септический шок. Крошечная рука Мило задрожала, пальцы сжались, тело напряглось, словно струна.

— Мидазолам 0,1 мг на килограмм внутривенно!

— Потеря защитных рефлексов дыхательных путей!

— Готовим интубацию! Быстрая последовательная индукция!

Секунды тянулись мучительно долго.

— Судороги купированы. Пока стабилизируется.

Мы вытащили его. Чудом. Буквально выдернули обратно с той стороны, где заканчиваются слова и остаётся только тишина.

Но радоваться было рано.

— Критических повреждений жизненно важных органов нет, но тромбоциты упали до 50 тысяч, давление держится на 70 на 40. Из-за гипоксии есть ишемическое повреждение почек и печени.

Последствия приступа были тяжёлыми. Неврологические осложнения всё ещё оставались под вопросом. И всё же надежда появилась. Потому что цифры в уведомлении изменились.

«Дата смерти: 11 марта 2023»

«Оставшееся время: 2 677 дней»

«Вероятность выживания: 29,8% (+5,8 п. п.)»

Шанс вырос. Заметно.

Это означало одно — Мило выиграл время.

— Проблема в том, что риск повторного приступа остаётся. Если шторм вернётся…

Следующий раз он может не пережить. Нужно было срочно найти правильное лечение.

— Нам нужно быстро восстановить его силы и ввести рапамицин.

Возможно, второй препарат сработает. По крайней мере, цифры выглядели обнадёживающе.

Я верил в это. Иначе не имело смысла продолжать.

— Давайте все немного отдохнём и соберёмся утром.

Мы не спали почти трое суток. Продолжать в таком состоянии означало совершить ошибку.

Мило нужно было спасать рапамицином. А если и он не поможет — искать следующий выход, немедленно.

Настоящая война начиналась завтра. Она обещала быть долгой.

Нам нужно было сохранить силы. Поэтому мы покинули больницу.

Утро встретило не светом и не шумом коридоров, а фразой, от которой внутри всё сразу обрушилось.

— Мило… скончался сегодня рано утром.

Слова прозвучали глухо, будто сквозь вату. Без пауз, без эмоций — как сухая строка в отчёте. Совершенно неожиданная. Неправильная. Чужая.

Тело Мило уже увезли в морг. Палата опустела почти мгновенно, словно мальчика здесь никогда и не было. На больничной койке остались только игрушки — пластмассовые динозавры, неуклюже раскинутые на белой простыне. Один лежал на боку, другой упёрся мордой в подушку. Их пустые глаза смотрели в никуда.

По комнате суетились родственники, собирая вещи — одежду, детские книжки, какие-то пакеты с едой, забытые на тумбочке. Всё происходило быстро, неловко, с нервным шуршанием пакетов и приглушёнными голосами. Палату нужно было освободить — сюда уже готовили нового пациента.

А посреди этого беспорядка стояли родители Мило.

Они словно застыли. Не плакали. Не говорили. Просто стояли, глядя на кровать, на игрушки, на пустоту. Когда взгляды пересеклись, мать не выдержала. Лицо исказилось, губы дрогнули — и слёзы хлынули сразу, без сдержанности, без попытки сохранить достоинство.

— Почему мы вас не послушали? Если бы мы тогда согласились… этого бы не случилось.

Голос срывался, слова путались, превращаясь в хриплый, рваный поток боли. В конечном счёте, лечение IL-6, на котором они настаивали, стоило их сыну жизни.

Сквозь рыдания прорвалось обвинение — кривое, отчаянное, рождённое не злобой, а бессилием.

— Почему вы тогда не остановили нас жёстче? Почему не настояли? Если бы вы… если бы вы только…

Даже в этот момент Дэвид лишь опустил голову. Плечи у него дрожали, будто на них навалили непомерный груз.

— Мне правда очень жаль.

И после этих слов они оба разрыдались снова. Громко, безутешно. Палата наполнилась чужим горем — густым, липким, как тяжёлый запах лекарства и слёз. Люди пытались утешать друг друга, кто-то обнимал, кто-то тихо шептал слова, которые ничего не могли исправить.

Я тоже молча подставил плечо.

И всё же, даже тогда, в голове крутилась одна-единственная мысль. Почему он умер?

Не в философском смысле — конкретно. Физиологически. Где именно всё пошло не так. Но задавать такие вопросы родителям было невозможно. Не сейчас.

Ответ нашёлся только спустя час — в разговоре с лечащим врачом.

— Острое лёгочное кровоизлияние. Картина напоминала ARDS, но с атипичным ДВС-синдромом. Мы пробовали антикоагулянты, переливание тромбоцитов, инфузии для поддержки давления, но…