— Хороший мальчик. Возьми меня. Растянись для меня, детка, — ее прерывистые стоны были настолько сладкими, что по моему уже опустошенному члену прошла новая волна дрожи.

Я схватил ее лицо обеими руками и зарычал:

— Персик, если ты и дальше будешь плеваться такой грязью из этого милого ротика, я засуну свой член так глубоко в твое горло, что тебе понадобится, блять, кислородный баллон.

Ее тело отреагировало божественно. Слезы выступили в ее глазах, пока я сжимал ее челюсть своими руками.

Я потянулся к ней за поцелуем в тот момент, когда она сделала последний толчок в нашего мужчину, и Джонас выплеснулся, заливая свой живот. Ривер медленно вышла из него, и мы втроем рухнули вместе на кровать. Она занялась тем, чтобы с улыбкой и смешками слизать и вытереть наши следы с Джонаса, целуя его между делом.

Я прикурил еще одну сигарету и наблюдал, как они, свернувшись клубочками, начали болтать о какой-то безумной авантюре, в которую хотели бы пуститься. Глубоко вдыхая и позволяя прохладному воздуху щипать лицо, я выпускал струи дыма и смотрел на них. Улыбающихся. Смеющихся. Планирующих будущее… наше будущее.

Мой мужчина.

Моя женщина.

Мой мир.

С глубоким выдохом я посмотрел на них сверху вниз.

— Я люблю вас.

Они оба подняли на меня глаза и улыбнулись.

— Мы знаем.

— Поднимай свою задницу, Персик. Скот сам себя не соберет, детка, — крикнул я Ривер с седла своего коня.

Харли был моим верным скакуном с тех пор, как я был подростком, мы буквально выросли вместе. Сейчас ему было уже семнадцать, он входил в свои годы, но до сих пор мог соперничать с лучшими. Мощный гнедой рабочий конь, его шерсть была такого же глубокого рыжего оттенка, как и волосы Ривер. Это почему-то дарило мне особое чувство спокойствия.

Глубокий смех Джонаса разнесся в ушах, когда он подъехал ко мне на своем коне. Его жеребец, Авалон, бывший скакун, был самым высоким из наших троих. К тому же, он был единственным буланым конем во всем Файрс-Крике. Дикий, свободолюбивый, молодой жеребец, он при каждом удобном случае напоминал Джонасу о его собственных молодых годах. Забавно, но наши кони были полными противоположностями, как и мы с Джонасом.

— Классные сапоги, Рыжая, — усмехнулся Джонас, игриво повел бровями в сторону Ривер, занимая место рядом со мной.

— Да идите вы нахрен, оба, — отозвалась она, выбравшись из конюшни и натягивая сапоги поверх уже изрядно поношенных джинсов. Всемогущий Алекс ухитрился стащить с рабочего стола один из недоуздков и каким-то образом обмотал им, а заодно и себя, вокруг одной из ног Ривер. Вид того, как она кубарем рухнула прямо на нашего пса, был до черта смешным. Выглядела она при этом не особо довольной, но все же расцепила веревку и почесала его за ушком в любимом месте.

Ривер удивила всех, и, думаю, в первую очередь саму себя. Она нырнула в работу на ферме с самой первой ночи здесь, быстро осваивала новое и вносила свой вклад в общий труд. Казалось, что именно ее не хватало, чтобы наша картина сложилась полностью.

Джонас помог ей подтянуть навыки верховой езды, и не только верховой, если вы понимаете, о чем я. Она превратилась в настоящую маленькую наездницу, она и Скаут были словно созданы друг для друга. Скаут была пятнадцатилетней гнедой кобылой, которую мы купили за пару месяцев до приезда Ривер, вместе с неожиданным бонусом, жеребенком Ленни, но именно с Ривер она встретила свою равную. Они были как две горошины в одном хаотичном стручке.

Ривер подошла к Скаут, взяла поводья и, вставив ногу в стремя, одним плавным движением села в седло. Она поправила рубашку, устроилась поудобнее и, слегка нажав пятками на бока кобылы, вывела ее на скотопрогонную тропу с довольным выражением лица.

— Ну что, мальчики, поехали! — крикнула она, приподняв шляпу.

Мы тронули своих коней и подогнали их до того же темпа, что и у Ривер, переходя на легкий галоп, направляясь к скотным загонам. Впереди нас ждали три дня сбора стада, наши седельные сумки были набиты до отказа. Алекс бежал сразу за нами. Несмотря на возраст, он все еще ходил с нами на выезды. Я боялся того дня, когда он останется дома, зная, что это будет означать лишь одно, он сам решит, что его время подходит к концу. Он трусил позади лошадей, его шаг становился все тяжелее, и пружинка в походке угасала с каждым днем.

Первые несколько дней после приезда Ривер мы провели в ленивом сексе, готовке и танцах, пережидая шторм и постепенно находя свой ритм как трио. Никто из нас толком ничего не обсуждал, но все казалось настолько правильным — быть вместе. Ривер растопила нас обоих, и мы сдались каждому ее желанию. Она дала Джонасу и мне возможность исследовать эту новую сторону наших отношений и быть теми, кем, как оказалось, мы всегда хотели быть.

Я бывал с мужчинами и раньше, но это никогда не было таким. Я никогда не испытывал ничего подобного ни к кому. До тех пор, пока Ривер не появилась в Файрс-Крике и не дала мне смелость сделать шаг. Ривер и Джонас были моими родными душами, мы любили друг друга, и большего мне знать было не нужно.

Я наблюдал за своей женщиной, когда она ехала впереди меня, подгоняя скот и время от времени оглядываясь на нас, встречаясь со мной взглядом.

— Перестань пялиться на мою задницу, Теодор Джеймс! — крикнула она сквозь смех и умчалась вперед, навстречу восходящему солнцу.

Я улыбнулся во весь рот и смотрел, как ее волосы развеваются на легком ветру. Никогда еще она не казалась мне такой красивой.

Мы ехали уже несколько часов, пока не загнали скот в загон и не разбили лагерь прямо у скотопрогонной тропы. Это было привычное место для нас во время сборов: удобные загоны, ручей неподалеку и множество деревьев, чтобы укрыть лошадей и скот в тени.

Ривер привязала Скаут к столбу, спешилась и начала ее расседлывать. Насвистывая мелодию, она стянула седло с крупа кобылы и прислонила потертую кожу к стволу дерева. Достав из седельной сумки тряпку, она осторожно протерла под брюхом Скаут, там, где сидела подпруга.

Мы с Тедди занялись своими лошадьми, расседлали их, привязали, а между делом украдкой целовались и играючи хлестали друг друга поводьями. Он никогда не позволял мне забыть, что я улыбаюсь. Будто мы были родственными душами, свободно странствующими по этой земле. С ним я чувствовал себя замеченным, живым до самой глубины.

Ривер со своей жизнерадостностью уравновешивала мою ворчливость и, казалось, усмиряла внутреннего дьявола, что пожирал каждое бодрствующее мгновение Тедди. Его наклонности бабника всегда исчезли в тот момент, когда она ступила в Файрс-Крик. Она была светом во тьме. Она была нашей, а мы были ее.

Я наблюдал молча, как она стянула джинсы и повесила их на седло просушиться, затем сняла короткую футболку, обнажив полные, упругие груди. Сняв лифчик и трусики, она освободила свои сладостные изгибы, ее грудь задорно подпрыгнула, когда выбралась из-под ткани. Скинув все до конца, она стояла перед нами, обнаженная, во всей своей славе, и, подмигнув, дерзко объявила:

— Время поплавать, мальчики!

Она неторопливо спустилась с холма к большому ручью у подножия горы, все еще насвистывая свою мелодию, и вошла в кристально чистую воду.

— Ну что, идете? — крикнула она нам, затем нырнула с головой и вынырнула, откидывая волосы назад, словно русалка. Боже, какой же сексуальной русалкой она была бы!

— Дважды повторять не надо, — отозвался Тедди.

Не знаю, как я умудрился прозевать, что этот ублюдок уже успел раздеться, но он сорвался с места, абсолютно голый, и, хохоча как сумасшедший, помчался к ручью. На его красивом лице играла дьявольская улыбка, а голая задница сверкала в лучах послеобеденного солнца.