Я остаюсь в его власти, пытаясь найти хоть каплю покоя в этом кошмаре. «Ты моя, вся моя. Люби меня, моя милая куколка», — повторяет он, словно заклинание, что заставляет меня дрожать ещё сильнее.

Он приникает губами к моей коже, и его поцелуи обретают странную, почти священную нежность. Эта перемена сбивает с толку, выбивает почву из-под ног. Мой разум вязнет в этом фальшивом благоговении, как в паутине.

Я так захвачена этим театром ласки, что почти не замечаю, как его большой палец начинает медленно, методично массировать точку чуть выше того места, где его тело насилует мое. Внутри меня взрывается волна предательского удовольствия, и острая боль от его вторжения притупляется, растворяясь в этом грязном электричестве.

Мне это нужно. Боже, как же я в этом нуждаюсь.

Я лежала, вцепившись кулаками в простыню, пытаясь остаться всего лишь предметом. Но теперь, когда он снова заставляет моё тело откликаться, пробуждается голод — не по нему, никогда по нему, а по чему-то другому. По контакту. По иллюзии связи. Мои пальцы, предатели, сами тянутся к нему, скользят по мокрым от пота, бугристым плечам.

И в голове, ядовитым дымом, начинает клубиться фантазия. Ложь, которую я сама себе продаю.

Что, возможно, теперь он нас любит. Что в нём проросла доброта. Что двери наших клеток однажды скрипнут в последний раз, и мы выйдем на свободу. Что он меняется. Что этот кошмар подходит к концу.

Мысль живет одно мгновение. Потом я вспоминаю глаза тех девушек. Их молчание. Он никогда не отпускает своих кукол.

Его губы снова находят мои, и он целует меня с такой убеждённой, глубокой страстью, что её почти можно принять за настоящую. Он верит в это. Верит, что это любовь, что эта грязь — нечто реальное и прекрасное. Его вера — самая отвратительная часть всего этого.

Но я знаю правду.

Но если я сыграю… Если я сыграю хорошо…

Может, он выпустит меня из этой комнаты. Хотя бы на минуту.

Я смогу увидеть Мэйси. Увидеть её живую.

Мы сможем сбежать.

Эта мысль, как удар адреналина. Я впускаю её в себя и позволяю ей перековать мою ненависть в инструмент. Мои пальцы впиваются в его волосы, грубые и жирные. Я отвечаю на его поцелуй, вкладывая в него всю ту яростную, отчаянную жажду, о существовании которой в себе даже не подозревала. Я целую его так, словно моя жизнь — нет, жизнь Мэйси — зависит от того, насколько убедительно я смогу притвориться, что эта мерзость — спасение.

Он входит в меня, и это — разрыв. Боль, острая и яркая, прожигает сознание. Но если я позволю этой боли превратиться на моем лице в покорность… если я дам ему поверить, что он завладел не просто телом, а самой тканью моей души… Может быть, тогда. Может, он не просто воспользуется, а влюбится. И захочет вывести меня за эти стены, в мир, где у нас есть будущее.

Его тело поглощает мое, погружая в горячую, липкую тьму. Я тону в роли, которую играю. И вот предательство: из глубины поднимается волна удовольствия, тупая и всепоглощающая. Она перевешивает боль, затягивает, отвлекает до такой степени, что я уже не знаю — где притворство, а где добровольное падение. Мои пальцы сами впиваются в его длинные, влажные от пота кудри. Я раздвигаю ноги шире, принимая его, принимая этот кошмар, и это движение кажется и моим, и чужим одновременно.

Он мощно входит в меня, и каждый толчок — это напоминание: он — мужчина, хозяин, творец. А я — всего лишь материал. Кукла, которую можно сломать и собрать заново. Но шепот его поцелуев на моих губах, как будто я драгоценна, как будто хрупка… Этот шепот обманывает надежду. Кажется, у меня получается. Кажется, он начинает верить.

Может, и я становлюсь сильнее в этой лжи? Грудь, которая здесь выросла, волосы на теле, эта проклятая кровь раз в месяц — неужели они играют какую-то игру с мужским безумием? Неужели в его глазах я превращаюсь из «куклы» в «свою женщину»?

«Черт. Ты… ты идеальная», — он хрипит, как раненый зверь, и в следующее мгновение его зубы впиваются мне в губу. Резкая боль, металлический привкус крови. Это его «игривость». Его «нежность». Ему нравится рисовать мои губы собственной кровью. Звук нашей кожи — шлепки, чавканье — наполняет камеру. От этого звука мое тело вспыхивает изнутри. Что-то в глубине таза начинает пульсировать, нарастать, требовать. Мне нужно это ощущение теперь с животной, постыдной необходимостью. Как воздух.

«Ты меня любишь?»

Его вопрос повисает в липком воздухе, ледяным лезвием входя в разгоряченную плоть. Он пугает до спазмы в животе. Но его пальцы не останавливаются между моих ног. Его толчки не замедляются. Его губы, от которых меня тошнит, не отрываются от моей кожи.

Нет! Кричит что-то внутри.

«Д-да», — заикается мой предательский рот. Я ненавижу тебя!

Он стонет, и этот стон полон триумфа. «Черт, я кончаю...».

Значит, скоро конец. Надо думать о побеге, пока он уязвим… Но мысль растворяется, когда очередная волна накрывает с головой — горячая, ослепительно-белая, порочная. Мое тело выгибается в судороге, и это вызывает ответный рывок в нем. Он будто раздувается внутри меня, и затем — поток обжигающей жидкости, заполняющей, клеймящей. Мое тело превращается в бесформенную, дрожащую массу. Я — тряпка. Мокрая, испачканная тряпичная кукла. Его кукла.

Он выскальзывает из меня. Изнутри по бедру стекает струйка спермы и крови, впитываясь в грязный матрас. Я лежу бездвижно, пока он возится рядом. Лежу в оцепенении, вне времени, и прихожу в себя лишь от ощущения теплой, мокрой тряпки между ног.

«Какая же ты грязная, маленькая куколка».

На этот раз его слова не заставляют меня содрогнуться. Я позволяю ему вытирать эту жидкость, эту смесь нас обоих. Не сопротивляюсь. Разум запутан, будто заполнен густым туманом. Но это впервые. Впервые, когда он пришел, и у меня появилось призрачное, обманчивое чувство… власти. Впервые он сделал что-то, что можно с натяжкой назвать «после». Заботился.

И тут мысль, леденящая и ясная: а что, если он делает то же самое с Мэйси?

Грудь сжимает ледяной тисками. «Ты… ты делаешь это с моей сестрой?» — выдавливаю я, голос — чужая нить.

Его смех звучит в темноте. Не пугающе. Почти тепло. И от этого тепла внутри меня разливается новая, странная отрава — ревность? Жалость к себе? Желание быть единственной?

«А ты хочешь, чтобы я делал это с ней?»

Нет. Ради всего святого, нет.

Я дико трясу головой, сжимаясь.

Его рука грубо хватает меня за подбородок, заставляя встретиться с его взглядом. Он пронзает меня этим взглядом, сдирает все слои притворства и страха, добираясь до той дрожащей, грязной, запутанной сути, что прячется в глубине.

«Только ты, грязная куколка, — говорит он, и в его голосе звучит почти что нежность собственника. — Только ты. Моя главная игрушка».

Воспоминания о Бенни еще слишком свежи. Сердце колотится в груди, и мне кажется, что я все еще чувствую то отвратительное пульсирование между ног, которое он вызывал во мне. Бенни испортил мне голову и обратил мое тело против меня больше раз, чем я могу вспомнить. Прошло столько лет, а он все еще находит меня. Он все еще знает, как заставить мои мысли предать меня. Я, может, и не нахожусь больше в той камере, но Бенни по-прежнему остается моим хозяином.

«Кармин»

«СКОТТ. ФИЛЛИПС. В МОЙ КАБИНЕТ. СЕЙЧАС ЖЕ!»

Голос шефа Стэнтона пробивает коридор, как удар лома. Я отрываю взгляд от бумаг, встречаю глаза Диллона. В его взгляде — не привычное саркастическое сумасшествие, а что-то сфокусированное, острое. Он коротко кивает, прежде чем подняться. Сегодня, после кофейни, между нами что-то сменилось. Мы теперь — напарники. Команда, скованная одним делом. Неразрушимый дуэт.

Друзья? Эта мысль кажется слишком хрупкой, чтобы ее касаться.

Когда мы идем по коридору, его ладонь ложится мне на поясницу, чуть выше таза, — жест направляющий, ведущий. Просто рабочий момент. Но мое тело отзывается на него "мелкой дрожью, а кожа под тонкой тканью блузки мгновенно вспыхивает жаром. Я пытаюсь отогнать это предательское тепло, сосредоточившись на том, в какую жуткую яму мы сейчас провалимся. У двери его рука исчезает, и он заходит первым.